Лия Винтер – Пока ты молчишь (страница 2)
Кот всё равно всё понимал. Коты всегда понимают перемены глубже людей. Он смотрел на меня из темноты коробки круглыми жёлтыми глазами — спокойно, без упрёка, словно верил, что эта поездка — просто глупая ошибка и мы скоро повернем назад, к нашему прежнему дивану.
Сказать ему было абсолютно нечего, оставалось только молчать вместе, деля на двоих одно дыхание.
Миша попытался заглянуть в щель между картонными клапанами:
— Лик, он там как? Не задохнулся?
— Там. В порядке.
— Не бойся, Персик! — громко крикнул Миша прямо в щель. — Мы уже приехали! Там на третьем этаже балкон есть, мы там сделаем настоящий наблюдательный пункт!
Персик даже не повесил ухом. Миша с лёгкой детской обидой отвернулся к окну, разглядывая чужие гаражи.
Моя ладонь скользнула по гладкому картону там, где сквозь стенку угадывалась тёплая, плотная кошачья спина. Руки были заняты делом — значит, всё шло относительно нормально. Так казалось.
Отец к машине так и не вышел.
Надежда на его появление не отпускала меня даже тогда, когда наш прежний двор окончательно остался позади, когда мы проехали знакомый газетный ларёк у старой школы, где отец раньше покупал мне мятную жвачку «за храбрость» перед сложными контрольными по математике, и даже когда мама тихо и твёрдо произнесла себе под нос: «Не оборачивайся, Лика».
Взгляд сам собой метнулся к заднему стеклу.
Наш прежний подъезд стоял сухим и пустым. Никто не выбежал на крыльцо, никто не махал рукой вслед удаляющейся машине. Только осенний ветер кружил сухие листья у калитки и отпускал их на асфальт. Двух часов маминых сборов ему вполне хватило бы, чтобы спуститься со своего третьего этажа и сказать хотя бы пару слов. Это было понятно и ему, и мне, и маме. Он просто не захотел прийти.
На третьем этаже в нашем бывшем окне отчетливо виднелись чужие силуэты. Чужая женская рука сдвинула тюль, рассматривая проезжающие машины. Наша прежняя жизнь осталась там, запечатанная в чужом уюте.
— Лика, — повторила мама, не глядя в зеркало заднего вида. — Не надо. Пожалуйста.
Мне оставалось лишь коротко кивнуть. Кивок — единственный доступный способ не развалиться на части прямо на заднем сиденье среди пакетов с крупами, маминых старых пальто и Мишиной коллекции пластмассовых супергероев.
Новый город встретил нас одинаковыми серыми пятиэтажками, глубокими лужами цвета мокрого металла и въедливым запахом сырого бетона. Здесь всё казалось быстрым наброском незавершённой картины: дома без балконов, усталые лица людей на остановках, даже серые тучи над крышами без привычных городских трещин.
Мама поставила тяжёлую сумку у порога в прихожей и даже не сняла свое осеннее пальто.
— Чайник сначала, — выдохнула она, прислонившись спиной к косяку. — Попьём горячего, потом разберёмся.
Её «разберёмся» у нас всегда означало «потом» — когда-нибудь потом, когда окончательно уйдёт эта свинцовая усталость и дышать станет хоть чуточку легче.
Миша уже носился по длинному коридору бабушкиной квартиры, задевая плечами углы и рассматривая старые обои:
— Лика! Смотри! Тут в углу можно сделать настоящий штаб! С баррикадами! А если папа всё-таки приедет в гости, мы ему покажем наш секретный ход!
Слово «папа» звонко повисло в сыром воздухе прихожей. На кухне мгновенно и слишком громко звякнула эмалированная кружка.
Хотелось сказать ему: «Круто, Миш», сказать: «Давай сделаем вместе» или жестко отрезать: «Он не приедет никогда» — что угодно, лишь бы звук не застрял комом в пересохшем горле.
— Угу, — лишь прошелестело в ответ.
Миша на секунду замер, его карие глаза на мгновение погасли, и он, поджав губу, убежал волочить большую картонную коробку из-под микроволновки в детскую.
Из другой коробки, стоящей у стены, выскочил Персик — рыжий, пушистый, с пышным хвостиком-метелкой. Обнюхав усохший деревянный плинтус, он уселся в пустом углу прихожей, решив, что теперь это его персональное место. Я присела на корточки и провела ладонью по его тёплой, густой шерсти. Кот коротко и доверчиво заурчал. Собственная глухая зависть к его легкому, простому спокойствию отозвалась во мне тихой, нострой болью.
Вечером, когда чайник на кухне наконец закипел, а мама всё ещё сидела на табуретке в расстёгнутом пальто, обхватив кружку обеими руками, я тихо закрыла дверь в свою новую комнату.
Пустая комната казалась моей и одновременно абсолютно ничьей.
Оставалось лишь опуститься на голый пол между неразобранными коробками, плотно прижав колени к груди. Шнурок на левом кроссовке развязался еще в машине, но завязывать его не было никаких сил. Руки мелко и крупно дрожали от какого-то внутреннего, непроходящего холода. В помятом блокноте, вытащенном из рюкзака, хранились мои короткие рассказы про девочек, заговаривающих с миром слишком поздно, и тихие стихи о невидимости.
Пальцы сжали дешевую шариковую ручку. Бумага отозвалась легким шуршанием.
Чуть ниже темнел старый, накрест зачёркнутый фрагмент рассказа и честная, почти детская запись моего главного страха:
Блокнот привычно лёг под матрас односпальной кровати — в единственное место, куда никто не заглядывал.
В углу комнаты стояло высокое старинное зеркало в тонкой деревянной раме, слегка потемневшее по краям от времени. Вопросов о том, откуда оно здесь и чьё оно было при бабушке, никто из нас не задавал.
Босые ноги сами шагнули по прохладному линолеуму к стеклу.
Девочка в отражении казалась мне абсолютной незнакомкой в огромной мешковатой толстовке, полностью скрывавшей фигуру. Темно-каштановые волнистые волосы, висевшие паклей после дороги, слегка вздёрнутый нос и слишком светлые, прозрачно-голубые глаза. В новой школе мне снова придётся выталкивать из себя имя Лика.
Внутри словно кто-то повернул выключатель и гасил свет. Даже слабая попытка улыбнуться собственному отражению превратилась в нелепую, кривую гримасу.
— Привет, — едва слышно прошептало отражение в тишине.
Зеркало молчало, и это казалось единственно правильным ответом.
Палец скользнул по холодному стеклу, оставив мутный след, который я тут же судорожно стёрла рукавом толстовки.
За стеной Миша возился с коробками, выстраивая стены своего штаба, а мама на кухне говорила по телефону с кем-то из знакомых своё короткое, привычное и сухое: «Да сама справлюсь. Сама».
Оставалось лишь опуститься на край скрипучей кровати. Старые пружины тихо и жалобно вздохнули под моим весом.
Мысли невольно возвращались к завтрашнему дню, к новой школе, к первому сентябрю и чужому, официальному полному имени в классном журнале.
Руки вытащили из открытой коробки старый свитер, всё ещё пахнувший прошлым домами и нашим прежним шкафом. Память включалась сама, без моего разрешения — всплывали воспоминания об отце, который когда-то учил меня кататься на двухколесном велосипеде в парке и любил повторять: «Ты у нас умница, Лика. Ты всегда справишься сама».
Босые ноги ступили на прохладный пол. Четыре шага до окна, три шага до закрытой двери. Злость на отца почему-то так и не приходила, её место занимала лишь звенящая, глухая тишина.
Лицо уткнулось в холодную наволочку. Толстовка всё ещё пахла бензином и дальней дорогой. Персик тихо проскользнул в щель двери и пошёл к Мише — там строили крепости и всё ещё верили в лучшее.
Глаза закрылись сами собой от навалившейся тяжести.
И впервые за этот долгий, бесконечный день вслух, в пустую темноту комнаты прозвучало то, что давно и больно горчило под языком:
— Я никому не нужна.
Глава 2. Падение
Позже этот сентябрьский день будет вспоминаться мне как чёткая, невозвратная точка, после которой внутри моего сознания навсегда поселилось два разных голоса.
В старой библиотеке на углу Торговой улицы деревянная лестница в дальнем крыле ждала меня тише и терпеливее любого человека.
Но сначала было обычное осеннее утро.
Утром мама уже вовсю гремела эмалированными кастрюлями на кухне. На кухонном столе, прямо поверх клеёнки с нарисованными ромашками, лежал единственный ключ от нового подъезда и записка, написанная маминым размашистым, торопливым почерком: «Хлеб не забудь. Мишу в школу к восьми. Ты за старшую».
Мама устроилась на работу на склад в первый же день после нашего приезда, бросив вчера вечером короткую, скупую фразу: «Тут всё по-старому. Те же накладные, те же коробки». Расспрашивать её о том, что именно означало это «по-старому» и почему она вернулась на ту же работу, с которой ушла десять лет назад, никто из нас не стал.
В ответ с моей стороны привычно хранилось молчание.
Миша вертелся у стола с гигантской деревянной конструкцией, которую соорудил ещё вчера из старой фанеры и коробок — «для наблюдения за городскими птицами». Он вполне мог бы отнести свою громоздкую лежанку на балкон сам, но гремел её острыми уголками о стены нарочито громко, с оттяжкой — так, чтобы мама на кухне обязательно услышала его старания и похвалила. Мама лишь бросила через плечо своё сухое «потом» и ушла на смену, даже не сняв пальто до самой входной двери. Миша сразу замолк, сдулся и тихо задвинул фанеру под кухонный стул. Персик из угла только моргнул жёлтыми глазами. Мне оставалось лишь мысленно повторить его понимающий жест.