Лия Султан – Чужие грехи (страница 7)

Когда я открываю глаза, то все еще щурюсь из-за яркости. Повернув голову, вижу размыто, как двери лифта разъезжаются и из не выходит женщина лет пятидесяти.

Она идет уверенно, цокая по плитке каблуками. Черные расклешенные брюки, короткий, полосатый жакет до талии, в руке сумка. За ее спиной, подобно двум суровым охранникам идут мужчины. Один из – Эмир. Второй, я так полагаю, его брат. И мой тоже.

– Мам, – дрожащим голосом зову ее и снова смотрю на женщину. Встречаюсь с ней глазами. На ее лице ни один мускул не дрогнул. На моем всё написано, и когда я робко перевожу взгляд, то натыкаюсь на жесткого Эмира. Он же нас предупреждал. – Мам. Она здесь. Папина жена.

Поразительно, как быстро она прилетела. У них что, частный самолет? Хотя прошло на самом деле семь часов. За это время, наверное, можно.

Мама смахивает с лица слезы и встает со скамьи. Следом поднимается Сара.

Женщина… кажется, ее зовут Жаннат, подходит к нам и смотрит на маму. Мы с сестрой стоим за её спиной. Сыновья папиной жены – по обе стороны от нее.

– Приехала все-таки, – спокойно говорит мама и эти слова шокируют всех нас. Мы с Сарой переглядываемся, как и Эмир с братом. Они что знают друг друга? – Ты нарушила договор.

– У нас форс-мажор, поэтому все договоренности аннулируются, – заявляет Жаннат.

– Мама, – Эмир касается ее руки, но она по-прежнему изучает нас с Сарой. – Ты знала?

– Знала, – посмотрев на него, ответила женщина. – Вам надо было сначала спросить меня, прежде чем приезжать сюда.

– То есть ты мирилась с тем, что у отца токал? – недовольно бросил другой ее сын.

– Моя мама не токал, – возразила Сара, а я взяла ее за руку и крепко сжала ее. Она посмотрела на меня, а я покачала головой – пожалуйста, просто молчи.

Жаннат разглядывает нас, вскинув подбородок. В ее мимике и жестах проскальзывает высокомерия, которое есть в ее втором сыне, но нет в Эмире. Или я настолько очарована им, что не замечаю.

– Хорошие девочки получились. Сколько им было, когда я впервые их увидела: шесть или семь? Они, наверное, даже не помнят меня.

Лица всех четырех детей отца выражают одно: шок. Чего еще мы не знаем и какие еще скелеты из шкафа повалят?

– Мама, так ты была здесь? Почему мы не знали? – спрашивает брат Эмира.

– Потому что это не ваше дело, – отрезает их мать. Сколько же в ней власти, чувства собственного достоинства. Она держится, как королева, всем своим видом показывая нам, что выше.

Выше по статусу. Выше по положению. Намного выше нашей мамы, выросшей в детском доме. Я помню, Эмир говорил что отец папиной жены – бывший заместитель министра.

Но я вижу на красивом, ухоженном лице маску. Она улыбается нам неестественно. Это скорее издевка, желание поквитаться с любовницей мужа. Потому что она знает свои права, как жены. И я это хорошо понимаю сейчас. Но мама и Сара никак не хотят.

– Ты обещала не трогать нас, – голос моей мамы дрожит.

– Мой муж тоже много чего мне обещал. Для начала покончить с тобой, – я вздрагиваю от этих слов. – Но ты забеременела и все растянулось на двадцать три года.

– Мама, – Эмир снова ее останавливает, но я вижу, что Жаннат постепенно заводится и не слушает сына.

– Ты даже не спросила, как он. Ты даже не плачешь, – в голос моей мамы сплошная горечь.

– Для этого есть ты. А я все свои слезы уже выплакала.

– Ты никогда его не любила. Это сейчас очень хорошо заметно.

– Я как-нибудь обойдусь без твоего ценного мнения.

– Какой цирк, – цедит второй сын отца. Я только сейчас замечаю, что они с Сарой чем-то отдаленно похожи.

– Врач идет, – глухо говорит Сара, которая первая заметила его в коридоре.

Мужчина в хирургической форме и белом халате выглядит очень уставшим. Он подходит к нам, хмурится и переводит взгляд с одной женщины на другую.

Глава 8

Хирург объясняет, что папе сделали операцию на открытом сердце – аортокоронарное шунтирование. Называет термины, коротко говорит, что сделали и что папа будет под наблюдением врачей в реанимации.

Мы все выдыхаем с облегчением, а Сара снова плачет. Я обнимаю ее, успокаиваю, шепчу, что все будет хорошо, пока сыновья отца говорят с доктором. Короткий взгляд на Эмира и сердце снова беспокойно тарабанит по ребрам. Когда же это закончится?

Когда я смогу дышать ровно в его присутствии?

Находится в больнице уже не имеет смысла, уверяют нас. Мама хочет остаться, боится, а вдруг он проснется, а ему что-то будет нужно. Она суетится, плачет, вытирает мокрое лицо ладонями, в то время как мать Эмира сохраняет поразительное спокойствие, отходит к панорамному окну и кому-то звонит.

Хладнокровие папиной жены удивляет. У сыновей гораздо больше эмоций сейчас, чем у нее. Возможно, я предвзята и мне хочется сейчас найти в ней какие-то изъяны, чтобы понять, почему отец изменил ей и долгие годы жил с моей мамой, к которой всегда проявлял любовь и нежность.

Я вовремя одергиваю себя, потому что мои мысли – страшные и неправильные. В этом любовном треугольнике именно Жаннат – пострадавшая сторона, а моя мама – разлучница.

Осознавать это невыносимо больно. Как и то, что все трое знали, мирились с этим положением и даже договорились о чем-то. Я не должна злиться на родителей, но я злюсь, потому что все это неправильно и выходит за рамки моего понимания.

Посадив сестру на скамейку, подхожу к маме, которая бродит туда-сюда по коридору и беру ее за руку:

– Мам, поехали домой. Нам же сообщат, когда папа очнется.

– Я не могу уехать, – качает головой она.

– Надо. Самое страшное позади.

Не знаю, откуда взялись силы, учитывая все сегодняшние потрясения. Наверное, мой организм из-за шока перешел, как говорят в полиции, на усиленный режим несения службы. Подозреваю, что потом случится откат, но пока я забираю сеструу и маму от греха подальше.

На Эмира не смотрю специально, хотя чувствую, как печет между лопатками, когда я иду по коридору. Сердцем, кожей, шестым чувством ощущаю, что смотрит мне вслед. Он разговаривает с братом, его красивый тембр доносится до ушей и я сильно прикусываю щеку. Больше нельзя о нем думать, смотреть в его сторону, мечтать. Нас больше нет и не было.

Сажусь за руль. Едем в тишине, периодически всхлипывая и тяжело вздыхая. Мама не говорит с нами об отце, не предлагает рассказать свою правду. Но ровно до того момента, как мы не заходим в дом и Сара, наш нежный цветок и папина дочка, не срывается в истерику.

– Ты видела как она на нас смотрела? Будто мы никто, мы – пустое место! Стерва, – кричит она.

– Успокойся, Сара, – просит мама, садится в кресло и трет виски. – У меня разрывается голова.

– Почему папа не развелся с ней и не женился на тебе? Почему? – она не слышит, но я даже рада, что сестра сорвалась и задает маме эти вопросы.

– Да, мама, – поддерживаю я сестру. – Почему так случилось? Вы с его первой женой знали друг друга, но за двадцать четыре года папа ничего не сделал, чтобы ты стала его официальной женой. А мы? Мы получается незаконнорожденные?

Мама вздрагивает, поднимается с кресла и в сердцах выпаливает:

– Он признал вас, в ваших свидетельствах он впиисан отцом. Этого вам недостаточно?

– Но почему? – не унимается Сара. – Ты знала, что он женат, что у него есть дети, когда начала с ним встречаться?

– Да, я знала! – вскрикивает мама. – Я все знала, но я в него влюбилась. Он был старше на десять лет, красивый, высокий, умный…

– При деньгах и должности, – со злости говорю я и тут же натыкаюсь на пылающий мамин взгляд.

– Не смейте меня судить. Вы не знаете, что такое расти в детском доме. Вы не знаете, что значит не доедать, не иметь ничего своего, а все казенное. Вы понятия не имеете, что такое плакать от того, что от тебя отказалась родная мать. Да, мне льстило, что такой человек, как ваш папа обратил на меня внимания. Но я его еще и любила. А когда забеременела, он взял на себя ответственность.

– Он сделал тебя токалкой! – сокрушается Сара. – Ты согласилась на роль второй жены.

– Мы сделали никах! Я ни о чем не жалею. Я хотела лучшей жизни для своих дочерей. И она у вас была.

– Вы нам всю жизнь врали! – обвиняет Сара, которая только недавно, в больнице. горой стояла за маму. – Ты говоришь, что ни о чем не жалеешь, но разве ты этого хотела? Ты хотела быть второй женой? Мама тяжело дышит и ладонью дотрагивается до основания шеи, будто все слова у нее там и застряли. Я никогда не видела в ее глазах столько боли и разочарования. Наверное, в нас, в то, что мы ее осудили, не поняли. Но она – наша мама. Мы любим ее безусловно также, как и она нас. И нам сейчас тяжело принять тот факт, что наши идеальные родители, зачали нас во грехе.

– Нет, конечно. Я просила Асанали остаться со мной, с нами. Но он не мог, – мама разбита, но уже не плачет и не кричит. – У вашего папы был какой-то долг перед тестем и он запретил ему разводиться.

– То есть, как запретил? – недоумеваю я. – Разве взрослому человеку можно что-то запретить.

– Когда вы стали такими дерзкими и неуправляемыми, чтобы ставить под сомнения решения папы?

Мы с Сарой переглядываемся. Маме не нравится этот вопрос, она смотрит враждебно и такое впечатление, что несмотря ни на что, она будет защищать папу до конца. Поразительная преданность, учитывая то, какую роль отвел ей наш любимый отец.

– Наверное, когда сегодня увидели его первую жену и старших детей, – заявила я, что было было ошибкой, потому что мама подошла ко мне, скрестила руки на груди и прищурившись, посмотрела в глаза. Я уже знаю в эту секунду, о чем она спросить.