Лия Романовская – Цена его обмана (страница 11)
Хватает меня в сильные, словно стальные объятия и прижимает к себе, но это уже не помогает.
Я истерически бьюсь в его руках и что-то кричу ему в лицо, точнее в маску, что скрывает его лицо. Пытаюсь ее содрать, но он заламывает мои руки. Пинаюсь и царапаюсь, пока этот человек пеленает меня, словно ребенка в полотенце и несет в комнату. Укутывает в одеяло и пихает в рот какие-то таблетки, насильно заливая в рот воду. Ну вот кажется и все...
Сейчас он напоит меня и убьет. Позовет своих дружков, и они исполнят все, что обещали. Только бы ничего не чувствовать в этот момент, только бы уже заснуть и никогда больше не проснуться...
Просыпаюсь от того, что мне невыносимо жарко. Еле-еле выпутываюсь из одеяла и сажусь в кровати. Нещадно кружится голова, будто с похмелья, и я «слегка» облокачиваюсь о подголовник, едва не расшибив многострадальную голову.
За окном уже стемнело, в комнате горит ночник, а из коридора слышится какая-то возня и скрежет металла. Зажимаю уши руками — с детства ненавижу этот звук. И тут же вспоминаю обстоятельства, предшествующие сну. Вскакиваю и понимаю, что полностью обнажена. Как назло, рядом ничего из одежды, поэтому я просто укутываюсь простыней и осторожно выглядываю в холл.
Странный тип в маске в этот момент возится с замками, и не сразу замечает, что я на него смотрю, а когда замечает, кивает на замок. Закрывает дверь, поворачивает щеколду. Медленно подходит ко мне, и я бросаюсь в комнату и забиваюсь в угол, держа наготове первое, что попалось под руку — утюг.
— Не подходи, слышишь?!
Он примирительно поднимает руки и кивком указывает мне на кровать.
Ага...
— Я не лягу, пока ты не уйдешь, слышишь?! Ты понял меня?!
Маска кивает, достаёт из кармана какие-то таблетки и протягивает мне.
— На кровать брось и вали отсюда!
Вот это храбрость на всю голову отшибленной! Вот это я понимаю! сейчас он просто прикончит меня здесь за мой длинный язык и дело с концом. Вот ты, Катя, идиотка! Ведь именно для этого ты выторговывала себе жизнь, терпела все издевательства и унижения.
Хороша дура. Нечего сказать!
Молча наблюдает за мной, не сводя глаз с полуобнаженной груди. Только сейчас замечаю, что простыня сползла, оголив ее до розовых ареол груди.
— Простите... — подтягиваю простыню и осторожно подхожу к кровати. Беру таблетки и так же пристально смотрю в его прорези вместо глаз.
На это он вновь кивает и еще какое-то время просто стоит, не двигаясь с места. Поза напряжена, будто сейчас набросится на меня. Сжимаю кулаки, готовая защищаться любой ценой, но он вдруг резко разворачивается и уходит, громко хлопнув дверью...
И что это сейчас было?
Впрочем, чтобы не было, я тут же бегу за ним следом, чтобы закрыть вход в свой дом раз и навсегда, совсем не думая, что у парня вполне могут быть ключи, раз уж он эту дверь и чинил.
По ногам струится холод, хотя откуда бы ему взяться? На дворе теплый июнь. Стою, прислонившись к двери, и размазываю слезы по щекам, пока окончательно не замерзаю.
В какой-то дикой прострации хожу туда-сюда по квартире не зная толком, чем заняться. Куда-то идти или тупо сидеть дома в ожидании хоть чего-то? Или что? Ну правда, что делать-то? И дома тошно и на улицу выйти страшно.
Вновь набираю ванну, понимая, что так толком и не помылась, и в этот раз долго-долго лежу в воде, стараясь не думать ни о чем. А потом еще долго мою волосы всеми шампунями и бальзамами, тру себя мочалкой сильно-пресильно, так, чтобы смыть все унижения и издевательства и... прикосновения чужих рук на своей коже. Только вот слова из души смыть не могу. Кажется, что они въелись туда навсегда.
Из ванной вылезаю если не отдохнувшая, то хотя бы обновлённая, как бы перезагруженная.
Будто опасаясь чего-то подхожу к большому зеркалу в прихожей и несколькими движениями ножниц срезаю длинные спутанные волосы.
Чем короче, тем лучше.
Все делаю на автомате
Кофе в турке, яичница в сковородке, все так, будто ничего не случилось.
Номер мамы на мобильном и еще теплый и родной голос:
— Мы тебе звонили-звонили, ты где была-то?
— Все нормально, мам. Я дома.
В сотый раз набирая Лику, слушаю длинные гудки. Не берет, упорно игнорирует мои звонки. Черт бы тебя побрал, Лика! Не общайся со мной, прокляни и забудь, только дай знать, что ты жива, сволочь бессердечная!
«Напиши, что ты в порядке...просто, что ты есть. Напиши, прошу!»
Смс с веселым дзыньком улетает подруге и уже через пять минут, томительных, долгих, ненавистных, приходит долгожданный ответ: «Все со мной нормально. Пока не готова общаться.»
В десятый раз перечитываю сообщение и слезы сами собой катятся из глаз. Эх, Лика- Лика... если бы ты только знала, как я счастлива знать, что ты жива, ты бы все на свете простила мне. Даже то, чего не было простила бы.
Глупая... как не ценим мы обычное человеческое тепло, общение и любовь, пренебрегая чувствами друг друга.
Если бы она только знала, что мне пришлось пережить, то никогда бы так не ответила. Но сейчас я и этому рада, стараюсь думать, что ответила именно Лика, а не кто-то другой. Утешают слова «еще не готова», потому что вряд ли кто-то кроме нас знает о ссоре.
Не сразу вспоминаю про работу, на которой меня не было прошлой ночью. Я работаю посменно. Завтра вновь мой выход и только сейчас я догадываюсь заглянуть в мобильный.
Черт! Двадцать пять пропущенных и три гневные смс-сообщения. Надо позвонить, но сил нет, слов нет. Завтра моя смена, но я не могу выйти и совсем не знаю, что сказать в свое оправдание. Потому что мне нечего сказать.
Пишу начальству, что заболела и получаю кучу гневных пожеланий и обещаний быть уволенной по статье. Ха... если бы она только знала, что мне пришлось пережить, да... да к черту! К черту работу, начальницу и всех на свете. Есть я и мама с папой, есть Лика и...всё что ли?
Сижу в отупении с телефоном в руках, все еще надеясь, что Лика передумает и позвонит. В коридоре мерзко мигает лампочка, вот-вот потухнет и от этого становится жутко.
Неожиданно и коварно на город опускается ночь. Она заглядывает в окна, принося с собой былые страхи, больше похожие на животный ужас и отчаяние. Отчаяние накрывает с головой, пугая картинками из страшного дома, сжимая виски и выворачивая душу наизнанку. Зажимаю уши руками, не хочу слушать собственный крик, и прячусь в угол. Или лучше под кровать, да, точно! Но вначале нужно забаррикадировать дверь, так вернее. Так точно никто не придет, если только через окно. Хотя вряд ли они проберутся на третий этаж, и все же надо держаться подальше от окон.
На цыпочках крадусь ко входной двери, боясь услышать биение собственного сердца, не то, что скрип пола. Осторожно заглядываю в глазок, не притаился ли кто там, за дверью. Тишина, гробовая и тяжелая убивает, напоминая мне ту тишину. Хочется слышать чьи-то голоса, но в подъезде тихо, как всегда в это время. Проверяю замки, все ли закрыто. Волнует одна мысль — у Маски есть ключи, а значит он в любой момент может вломиться и взять меня тепленькой. От одной этой мысли тело превращается в кисель, становится непослушным и хочется бежать куда подальше, но бежать-то некуда.
Скрип кухонного стола по ламинату будит соседа снизу. Как там его зовут? Толя?
Звонок в дверь, к которой я только что доволокла тяжеленный стол, застает врасплох.
— Катя? Вы дома? Вы там мебель что ли таскаете?
Голос его скорее насмешлив, чем сердит, но я все равно молчу, стараясь больше никак не выдать своего присутствия. Не хочу никого видеть. Тем более мужчину, тем более у себя дома, да и скорее всего он вызовет мне бригаду скорой помощи, увидев, во что я превратила пол, таща стол для баррикады.
— Вы от меня прячетесь? Ну ладно... — смешок, шаги, — Вы только больше ничего не таскайте пожалуйста. Спокойно ночи.
Выдыхаю, в бессилии облокотившись о многострадальный стол, и не представляю, как я смогу пережить эту ночь.
Шторы зашторены, дверь забаррикадирована, но мне все равно страшно. Свет не выключаю, чтобы не уснуть и долго таращусь в белый натяжной потолок с кучей встроенных лампочек. Считаю их, словно они овечки, лишь бы не думать о Психе, Лысом и татуированном. А особенно о Маске.
И все-таки я засыпаю, сама не замечаю, как, а просыпаюсь, когда сквозь плотные шторы просачивается яркий и теплый солнечней луч. Он щекочет мне щеку и я, кажется, даже улыбаюсь, пока окончательно не просыпаюсь с пониманием, в какой реальности я проснулась.
Встаю, все еще немного корчась от боли в отбитом теле, которое сегодня особенно сильно ноет, и осторожно прокрадываюсь к окну. Отодвигаю штору в сторону и не могу поверить своим глазам.
На площадке с визгом носится малышня, и противно лает соседская мелкая собака, таская в разные стороны на поводке хозяйку — полусумасшедшую соседку лет сорока с высоким бантом на голове. Странный художник несется со своим мольбертом в сторону рощи, как всегда что-то беззвучно бормоча себе под нос. Где-то вдали гудят автомобили, выдыхая из себя выхлопные пары, а в вышине поют птицы, вдыхая эти пары вместо воздуха и захлебываясь своим пением на вдохе. Сонные мамочки с колясками гуляют туда-сюда по узкой дорожке двора, и пьяный дворник ворчит себе под нос нецензурные ругательства, подвергаясь немой критике прохожих жителей.