Лия Миддлтон – Что случилось прошлой ночью (страница 58)
Качаю головой, сопротивляясь желанию зажать уши руками, словно ребенок, который пытается отгородиться от неприятных насмешек.
– И вы до сих пор их принимаете.
– Да.
– Вы могли бы назвать себя зависимой от этих таблеток? Вы сейчас испытываете зависимость?
– Это был несчастный случай, – повторяю я машинально.
– И при этом вы утверждаете, что смерть Фрейи тоже была несчастным случаем. А мы знаем, что это не так. Это очень удобное совпадение – оба раза несчастные случаи происходили, когда ваша дочь оставалась наедине с вами.
– Я бы никогда не причинила ей вреда.
– И все же она пострадала, не так ли?
– Пожалуйста, поверьте мне, я бы никогда не причинила ей вреда. Я бы никогда даже мысли не допустила о том, чтобы сделать ей больно.
– Никогда?
– Конечно, нет. Я люблю ее.
Дженнинг откидывается на спинку стула и массирует шею, пальцами сильно сминая кожу. Впервые я замечаю блеск обручального кольца на свету. Нравится ли его жене, что он детектив? Не возражает ли она, когда остается одна посреди ночи? Хотела бы она, чтобы он ночевал дома, а не пропадал на работе? Или она ценит его за это, успокаивая себя тем, что да, пусть он работает круглыми сутками и его вечно нет дома, но зато он хороший человек?
Неужели главное – быть хорошим человеком?
Правой рукой машинально касаюсь собственных колец. Бриллиант тусклый – его не чистили годами, – но он все еще отчаянно пытается сиять. Обручальное кольцо – простой ободок – гордо держится рядом, несмотря на то, что металл поцарапан. Я щелкаю всеми пальцами по очереди и пытаюсь дышать медленно, но воздух не выходит из груди, как будто я чем-то подавилась.
– Мы связались с вашим терапевтом… доктором Гэлбрейт, – говорит Дженнинг, и его слова звенят у меня в ушах. Мое тело дергается, как будто меня ужалили, и, заметив это, детектив поднимает брови. – Она направила нас к Антонии Росс. Мы получили историю вашей болезни.
И вот он – момент, которого, как мне кажется, я ждала с самого начала. Мгновение тишины, эта задумчивая пауза, прежде чем небо разверзнется и начнется буря.
Они знают.
Кажется, будто они знают все: будто у них есть все кусочки моей жизни, и они складывают их воедино, создавая историю. Мою историю.
И вот тогда я его замечаю. Он лежал все это время здесь, под папками с доказательствами и документами. Прятался у всех на виду. Как я могла не узнать потертую кожу на корешке и эти страницы, заметно потрепанные из-за того, что мои пальцы годами перелистывали записи?
Дженнинг откашливается и смотрит мне прямо в глаза пристальным взглядом.
– Расскажите нам о своем нервном срыве.
39
Комната расплывается перед глазами, словно я нахожусь под водой, все вокруг двигается и меняет очертания. Хватаюсь за край стола, впиваюсь ногтями в его металлический край, но все равно не могу остановить его раскачивание. Не могу удержаться на месте.
Нужно сосредоточься на одной точке. Да… нужно сконцентрироваться на чем-нибудь, на чем угодно, на постукивании ручки Уокера по блокноту, но… я не могу. Дневник невольно притягивает к себе мой взгляд, и, как бы мне этого ни хотелось, отвернуться не получается.
Давно ли им все известно?
Дженнинг кладет дневник передо мной и прижимает палец к пластиковому пакету, в который он вложен.
– Вы знаете, что это такое? – буквально рыча, спрашивает он.
Я могла бы все отрицать. Ответить, что понятия не имею, что это такое, – и пусть докажут обратное. Но в итоге они докажут. Очередная ложь мне не поможет. Только правда меня спасет.
– Да.
– Что это?
– Мой дневник, – шепчу я.
– Вам придется повторить громче, – говорит Уокер, указывая ручкой на диктофон. – Чтобы микрофон уловил ваш голос.
– Простите.
Дженнинг наклоняется вперед и обхватывает ладонями лежащую перед ним улику.
– Можете ли вы подтвердить, что записи в этом дневнике, – он машет рукой в воздухе, – сделаны вами?
– Да, – бормочу я, но прочищаю горло, когда Уокер поднимает брови, снова жестикулируя ручкой. – Да, я написала их.
Мое признание получено – громкое и четкое.
– Зачем вы их написали? – интересуется Дженнинг.
Как мне это объяснить? Как я могу объяснить, что эти страницы спасли мне жизнь? Мой разум отравлял сам себя, и именно записи в дневнике помогли найти правду: луч надежды в темном море лжи.
Но это было лишь кратковременным спасением. Я все равно потеряла Фрейю в итоге.
– Я написала их, потому что… мой психиатр считал, что мне будет полезно записывать все, что произошло с момента рождения Фрейи, что это поможет мне выздороветь. Что это поможет мне отделить то, что происходило в реальности, от того, что я считала реальным из-за приступов тревоги.
– Вы сказали нам, что никогда не допускали мысли о том, чтобы причинить вред Фрейе.
– Это так, клянусь. Я бы никогда не сделала ей больно. Я вела себя эгоистично, и, да, я совершала ошибки, но я любила ее. – Мой голос срывается, и все внутри меня ломается и разлетается на куски. – Я люблю ее.
Дженнинг открывает уродливую коричневую папку, в которой лежит один-единственный лист бумаги. Ксерокопия…
Страница из моего дневника. Дженнинг пододвигает копию через стол, и буквы сердито таращатся на меня в ответ. Но это не мой обычный аккуратный вертикальный почерк – буквы крупные и наклонены вправо, слова размашисто набросаны по всей странице, как будто они торопились выплеснуться на бумагу, а моя рука не успевала за потоком мыслей. Я словно заглядываю в самые сокровенные мысли незнакомого человека. Это вроде бы писала я, но в то же время абсолютно не я – не та, кто я есть на самом деле. Это просто отчаянные рассуждения моего встревоженного разума, который пытался разобраться в себе.
Дженнинг тычет пальцем в бумагу. Мне хочется схватить и вывернуть этот палец, крича, что, если это повторится еще раз, я отломаю его.
Но я этого не делаю. Просто жду, что будет дальше.
– Будьте так добры, прочтите эту страницу, Наоми, – просит Дженнинг, убирая палец и вытягивая руки над головой. Его спина хрустит, и он подавляет зевок.
Я зеваю, мое тело невольно вторит действиям Дженнинга, испытывая схожее изнеможение. Но мне нужно сосредоточиться. Я начинаю читать, но запинаюсь на первой строчке.
Я пыталась забыть, что вообще когда-то написала это. Как только я сделала запись, мне сразу же захотелось вырвать эту страницу, стереть ее из своей истории, как будто ее никогда не существовало, но я остановила себя, когда пальцы смяли бумагу. Я разгладила страницу, убеждая себя в том, что этот дневник – напоминание о том, кто я есть. И кем я не являюсь. Эти слова никогда не станут правдой.
Я не монстр.
Пробегаю взглядом по строчкам, но мой разум постоянно опережает глаза, уже зная, что будет дальше.
Тони говорит, что мне стало лучше, но я все еще не могу заснуть без таблеток. Пытаюсь – но лежу без сна, наблюдая за тем, как ночь переходит в утро. Таблетки мне нужны… Что, если они всегда будут мне нужны? Даже спустя годы, когда ты вырастешь, буду ли я лежать без сна, лихорадочно гоняя в голове мысли, если не проглочу эти две маленькие таблетки? Смогу ли я иначе успокоить мой вечно работающий ум? Или мне всегда придется подчинять его посредством погружения в коматозное состояние?
Но если я в западне, то и Фрейя тоже. Здесь. Со мной.
Может, ей было бы лучше без меня. Может, она станет лучше, добрее, успешнее, если ее воспитает только Эйден, а меня не будет рядом.
Но он не может забрать ее у меня. Он обещал, что не заберет. И я не позволю ему – лучше умру. А если я умру, никого не будет рядом, чтобы присмотреть за Фрейей. Только я могу обеспечить ее безопасность.
Значит, придется взять ее с собой. Мы с ней умрем вместе. Поодиночке – но вместе. Мне не нужно даже никому говорить. Мы могли бы просто пойти в бункер.
Все случится быстро. Никто не узнает. И нас никогда не найдут.
– Закончили? – спрашивает Дженнинг.
Пытаюсь кивнуть, но голова отяжелела, и я едва могу поднять подбородок, который опускается на грудь. Отталкиваю от себя лист бумаги, и он скользит по столу. Не хочу, чтобы он лежал рядом со мной.
– Мисс Уильямс прочитала запись в дневнике, – говорит Уокер в диктофон.