Лия Криз – Ля первой октавы (страница 2)

Илья помолчал.

— Две недели, — повторил он. — Ладно. Жить будете у Зинаиды Петровны, это через три дома. Она сдаёт комнаты. Я договорился. Завтракать можете там же. Работать — когда хотите, ключ я вам дам.

— А вы где будете?

— У себя в мастерской. Я тут недалеко.

Он уже развернулся, чтобы уйти, но остановился в дверях.

— Варвара.

— Варя.

— Варя. — Он произнёс это так, будто пробовал слово на вкус. — Вы правда думаете, что он столько стоит?

Она погладила крышку рояля, как гладят по голове ребёнка.

— Я думаю, что он стоит гораздо больше, чем за него дадут. Но это уже другой вопрос.

Илья ничего не ответил. Только посмотрел на неё долгим, нечитаемым взглядом и вышел. Хлопнула входная дверь, взревел мотор «Нивы», и стало тихо.

Варя осталась одна.

Она должна была пойти к Зинаиде Петровне, разобрать вещи, поесть. Но вместо этого придвинула старую банкетку, села и долго просто смотрела на рояль. За окном садилось солнце, и Волга из серебряной становилась розовой, а потом золотой.

Наконец она достала из кармана камертон, стукнула им о колено и поднесла к уху. Чистое, звенящее «ля» первой октавы. Четыреста сорок колебаний в секунду. Звук, с которого начинается любой оркестр в мире. Звук, по которому строится всё остальное.

Она нажала ту же клавишу на рояле. Сравнила. Рояль занижал почти на полтона.

— Ничего, — прошептала Варя. — Ничего, мой хороший. Мы тебя вылечим.

Она решила для начала проверить механику. Сняла пюпитр, осторожно вынула клавиатурный клапан. Посветила фонариком телефона внутрь, туда, где под струнами прятались молоточки и демпферы.

И увидела там конверт.

Он был засунут глубоко, между рамой и корпусом, в узкую щель, куда невозможно попасть случайно. Кто-то спрятал его специально. Пожелтевший, с обтрёпанными краями, без марки и без адреса.

Варя долго смотрела на него. Потом осторожно, двумя пальцами, вытащила.

Конверт не был заклеен. Внутри лежал один листок, сложенный вчетверо. Бумага в клеточку, вырванная из школьной тетради. И несколько строк, написанных быстрым, летящим, явно мужским почерком. Чернила выцвели до бледно-фиолетового цвета.

«Тоня. Я знаю, что ты сердишься. Знаю, что не простишь сразу. Но я вернусь к ледоходу, слышишь? Когда пойдёт лёд — жди меня на пристани. Я приду. Что бы ни случилось — приду. Только дождись. Твой М.»

Ниже стояла дата: «12 ноября 1963 г.»

Варя перечитала письмо три раза. За окном окончательно стемнело. Где-то на реке протяжно загудел теплоход.

Тоня. Антонина. Бабушка Ильи?

А кто такой М.?

И вернулся ли он к ледоходу?

Варя сложила листок, убрала его обратно в конверт и положила на крышку рояля. Подумала — и спрятала в свою сумку. Завтра она отдаст его Илье. Это его бабушка, его семья, его история.

Но засыпая той ночью в маленькой комнате у Зинаиды Петровны, под стрекот кузнечиков и далёкий плеск реки, Варя всё думала о незнакомом человеке, который шестьдесят лет назад обещал вернуться. И о женщине, которая спрятала его письмо в самое сердце рояля — туда, где его никто никогда не найдёт.

Кроме того, кто однажды придёт настраивать.

Глава 2. Город, где все всё знают

Зинаида Петровна была женщиной необъятной во всех смыслах. Необъятной фигуры, необъятного голоса и необъятного любопытства. Ей было за семьдесят, она носила цветастые халаты, красила губы ярко-малиновой помадой и знала про каждого жителя Заречья больше, чем он сам про себя.

— Кушай, кушай, деточка, — говорила она, подкладывая Варе третий блин. — Худая какая. В Москве вас там не кормят, что ли? Сметанки бери. Сметанка своя, от соседской Зорьки.

Варя сидела на веранде, увитой диким виноградом, и чувствовала себя так, будто попала в детство. Ей было неловко, тепло и очень вкусно одновременно. Солнце пробивалось сквозь листья и рисовало на скатерти дрожащие пятна.

— Значит, к Илюше приехала, — сказала Зинаида Петровна, садясь напротив с чашкой чая. Это был не вопрос. Это было начало допроса. — Рояль Тонечкин чинить.

— Настраивать. Вы знали его бабушку?

Зинаида Петровна всплеснула руками так, что чай чуть не выплеснулся.

— Знала ли я Тоню! Деточка, да её весь город знал. Антонина Сергеевна Белова. Она в музыкальной школе сорок лет преподавала. Полгорода у неё училось. И я училась, только у меня слуха нет, как у табуретки. А она всё равно со мной занималась. Терпеливая была. Как святая.

— Какая она была?

Зинаида Петровна задумалась. Её лицо смягчилось, и на секунду она стала похожа на девочку, которая когда-то сидела за роялем и не попадала по клавишам.

— Красивая. Даже в старости красивая. Строгая, но не злая. Ходила всегда прямо-прямо, как будто у неё вместо спины линейка. И глаза такие... грустные. Вот вроде улыбается, а глаза всё равно грустные. Я маленькая думала, что у всех учительниц музыки такие глаза.

— А её муж?

— Пётр Иваныч-то? Хороший был мужик. Тихий, работящий. Лодки строил, как сейчас Илюша. Это у них семейное. Он её очень любил. Прям на руках носил. Помер лет двадцать назад, сердце.

Варя помолчала, ковыряя вилкой блин.

— Зинаида Петровна, а вы не знаете... не было ли у Антонины Сергеевны кого-то ещё? До мужа. Кого-то на букву «М»?

Зинаида Петровна прищурилась. Её глаза, маленькие и острые, как у воробья, впились в Варю.

— А тебе зачем?

— Просто, — сказала Варя и почувствовала, что краснеет. — Любопытно.

— Любопытно ей. — Хозяйка отпила чаю, долго смотрела на реку. — Было что-то. Давно. Я ещё девчонкой была, не помню толком. Мама моя говорила, что у Тони был жених до Петра. Какой-то приезжий. Не то геолог, не то учёный. Уехал и не вернулся. А она через год за Петра вышла. Вот и вся история.

— Уехал и не вернулся, — повторила Варя тихо.

— Так бывает, деточка, — вздохнула Зинаида Петровна. — Мужики, они такие. Обещают, обещают... Ешь блин, остынет.

Мастерскую Ильи Варя нашла по запаху. Свежая стружка, смола, олифа. Длинный деревянный сарай на самом берегу, с широкими воротами, распахнутыми настежь. Из ворот выглядывал нос лодки — светлый, гладкий, изогнутый, как крыло птицы.

Внутри было светло и прохладно. Пахло деревом так сильно, что кружилась голова. По стенам висели инструменты, каждый на своём месте. Рубанки, стамески, пилы, какие-то загадочные струбцины. А посередине, на деревянных козлах, лежала лодка. Ещё недоделанная: рёбра шпангоутов торчали, как кости кита.

Илья стоял к ней спиной и строгал доску. Длинные, точные движения. Стружка завивалась кольцами и падала к ногам.

Варя остановилась у ворот и несколько секунд просто смотрела. Было в этом что-то завораживающее. Ритм. Шорох рубанка, вдох, шорох, вдох. Почти музыка, хоть он и не любил музыку.

— Вы долго будете там стоять? — спросил Илья, не оборачиваясь.

Варя вздрогнула.

— Как вы узнали?

— Тень. — Он кивнул на пол, где лежала её тень, длинная, утренняя. Отложил рубанок и наконец повернулся. — Что-то с роялем?

— Нет. То есть да. То есть... — Варя достала из сумки конверт. — Я нашла это внутри. Вчера. Он был спрятан между рамой и корпусом. Мне кажется, это вашей бабушки.

Илья вытер руки о тряпку и взял конверт. Достал листок, развернул. Варя смотрела, как он читает. Сначала равнодушно. Потом нахмурился. Потом его лицо стало совершенно неподвижным, как вода в безветренный день.

Он дочитал. Сложил листок. Сунул обратно в конверт.

— Мой дед — Пётр, — сказал он ровно. — Не М.

— Я знаю. Зинаида Петровна рассказала, что у вашей бабушки был кто-то до него. Приезжий. Который уехал и...

— Зинаида Петровна, — перебил Илья, — расскажет вам что угодно. Она и про меня, наверное, уже рассказала.