Лия Криз – Ля первой октавы (страница 1)
Лия Криз
Ля первой октавы
Ля первой октавы
Глава 1. Человек, который не любил музыку
Варвара Лаврова слышала то, чего не слышат другие. Это был не дар, а скорее профессиональная болезнь. Холодильник у соседей гудел на полтона ниже, чем следовало. Трамвай на повороте визжал почти точным «ми». А её собственное сердце последние три месяца стучало как-то неровно, сбиваясь с ритма, будто старый метроном, который уронили на пол.
Варе было двадцать девять. Она настраивала рояли.
Когда она говорила об этом на вечеринках, люди обычно переспрашивали. Потом спрашивали, неужели такая профессия ещё существует. Потом — сколько за это платят. Кирилл, её бывший жених, любил отвечать за неё: «Немного, но зато она очень одухотворённая». И все смеялись. Варя тоже смеялась, потому что так было проще.
Теперь Кирилла не было. Был июнь, пыльная Москва, съёмная квартира на Соколе и рояль «Петрофф» в углу, на котором Варя не играла уже три месяца. Не хотелось.
Звонок раздался в среду, в половине восьмого утра. Номер был незнакомый, с кодом какой-то области.
— Лаврова? — спросил мужской голос. Низкий, чуть хрипловатый, без всякого «здравствуйте». — Вы рояли настраиваете?
— Настраиваю, — осторожно ответила Варя. — А вы кто?
— Мне ваш номер дали в музыкальной школе. Сказали, вы лучшая. Ну, или единственная, кто согласится поехать.
— Куда поехать?
— В Заречье. Это на Волге, пять часов от Москвы. У меня тут рояль. Старый. Надо привести в порядок, чтобы продать. Заплачу хорошо. Дорогу оплачу. Жильё найду.
Он говорил так, будто каждое слово стоило ему денег. Варя села на кровати и посмотрела в окно. Во дворе дворник поливал из шланга асфальт, и вода блестела на солнце.
— А что за рояль?
— Не знаю. Чёрный. Большой. С ногами.
Варя невольно улыбнулась.
— У всех роялей есть ноги. Там на крышке должно быть название. Посмотрите, пожалуйста.
В трубке послышались шаги, скрип половиц, что-то глухо стукнуло. Потом голос, уже издалека:
— «Бек-кер». Через два «к». И цифры. Тысяча девятьсот двенадцать.
Варя перестала улыбаться.
«Беккер» тысяча девятьсот двенадцатого года. Петербургская фабрика, ещё до революции. Таких инструментов в стране остались единицы. Она видела один в консерватории и один в частной коллекции, куда её однажды позвали по знакомству. Оба звучали так, что хотелось плакать.
— Я приеду, — сказала она. — Когда вам удобно?
— Хоть завтра. Меня Илья зовут. Скину адрес.
И он положил трубку. Тоже без «до свидания».
Дорога заняла не пять часов, а шесть с половиной. Сначала электричка, потом автобус, который ехал так, будто ему было лень. За окном тянулись поля, перелески, деревни с покосившимися заборами. Варя смотрела на всё это и думала, что впервые за три месяца ей не хочется плакать. Наверное, потому что некогда: автобус трясло так, что приходилось держаться обеими руками.
Заречье оказалось маленьким городом на высоком берегу. Белая церковь на холме, деревянные дома с резными наличниками, пристань, у которой качались лодки. И Волга. Огромная, медленная, серебряная под вечерним солнцем. Варя вышла из автобуса, вдохнула воздух, пахнущий рекой и липой, и на секунду забыла, зачем приехала.
— Лаврова?
Она обернулась.
У старой «Нивы» стоял мужчина лет тридцати пяти. Высокий, широкоплечий, в выцветшей клетчатой рубашке с закатанными рукавами. На руках — мелкие шрамы и древесная пыль. Тёмные волосы давно не стрижены, на подбородке щетина. И глаза серые, внимательные и совершенно неприветливые.
— Варвара, — сказала она и протянула руку. — Можно Варя.
Он посмотрел на её руку так, будто не понимал, что с ней делать. Потом всё-таки пожал. Ладонь была шершавая и тёплая.
— Илья. Садитесь.
Он взял её чемоданчик с инструментами, взвесил в руке и удивлённо поднял бровь.
— Тяжёлый.
— Там ключи, клинья, молоточки. И запасные струны.
— Я думал, вы с камертоном приедете. И всё.
— Камертон тоже есть, — сказала Варя. — Он в кармане.
Илья хмыкнул. Это было первое, что хоть немного походило на смех.
Дом стоял на самом краю города, на отшибе, у реки. Двухэтажный, деревянный, с мезонином и синими ставнями. Когда-то он, наверное, был очень красивым. Сейчас краска облупилась, крыльцо просело, а сад зарос так, что яблони тонули в крапиве.
— Бабушкин, — коротко сказал Илья, заглушив мотор. — Она умерла в марте.
— Мне очень жаль.
Он не ответил. Вышел из машины, поднялся на крыльцо и открыл дверь ключом, который висел у него на шее на шнурке.
Внутри пахло деревом, сушёными травами и чем-то ещё. Тем особенным запахом, который бывает только в старых домах, где долго жили и долго любили. На стенах висели фотографии в рамках. Вязаные салфетки на комоде. Часы с кукушкой, которые давно остановились. Всё было чистым, но каким-то замершим, как будто дом задержал дыхание и боялся выдохнуть.
А в большой комнате, у окна, выходящего на реку, стоял он.
Варя остановилась на пороге.
Рояль был огромный, концертный, почти два метра в длину. Чёрный лак потускнел и пошёл мелкими трещинами, как старая картина. Но изгиб корпуса был таким плавным и совершенным, что у Вари перехватило дыхание. На пюпитре золотом, наполовину стёршимся, было выведено: «J. Becker. St. Petersburg».
Она подошла медленно, как подходят к спящему животному. Провела ладонью по крышке. Пыли не было — кто-то протирал.
— Можно? — спросила она, не оборачиваясь.
— Для этого и звал.
Варя подняла крышку клавиатуры. Клавиши были из настоящей слоновой кости, пожелтевшие, как старые зубы. На одной, в средней октаве, был маленький скол. Она нажала «ля».
Звук вышел глухой, дребезжащий, кривой. Как голос человека, который долго молчал и забыл, как говорить. Варя поморщилась, нажала аккорд. Потом ещё один. Где-то внутри что-то задребезжало, один молоточек явно залипал, а басы гудели вразнобой.
Но под всей этой расстроенностью, под пылью и годами молчания, она услышала его. Настоящий голос. Глубокий, тёплый, с той бархатной глубиной, которую не сделает ни одна современная фабрика.
— Его давно не настраивали, — сказала она тихо.
— Лет пятнадцать, наверное. Бабушка последние годы не играла. Руки болели.
— А вы играете?
— Нет.
— Совсем?
— Совсем, — сказал Илья. Он стоял у двери, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди. — Я вообще музыку не люблю.
Варя обернулась и посмотрела на него так, будто он сказал, что не любит дышать.
— Как можно не любить музыку?
— Легко. — Он пожал плечами. — Шумно. Бесполезно. Сколько вам надо времени?
Варя снова повернулась к роялю. Открыла верхнюю крышку, заглянула внутрь. Струны потемнели, некоторые заржавели. Фетр на молоточках истёрся. Деку, слава богу, не повело, но вирбельбанк, деревянная доска, в которой держатся колки, мог подвести.
— Неделя, — сказала она. — Может, две. Если просто настроить, это день. Но если вы хотите продать его за настоящую цену, его нужно привести в порядок. Иначе вы продадите сокровище по цене дров.