Лия Ким – Под покровом Стожарских (страница 11)

- Я об этом и думаю.

- Не сегодня. Сегодня не подойдёт. Тот, кто ходит так осторожно, не подходит на второй день. Подойдёт на пятый или седьмой.

- Тогда у меня есть пять дней.

- На что?

- На то, чтобы дочитать оставшиеся листы. Чтобы привести в порядок свою папку. Чтобы понять, какие у меня есть варианты ответа на разные возможные сценарии. Я хочу встретиться с ней подготовленной.

- Это правильно.

- И ещё. На случай, если она подойдёт, я хочу заранее знать, где её разместить, если нужно будет принять. Здесь места хватит, но я хочу решить заранее, в какой комнате и на каких условиях. Без этого можно потеряться в моменте.

- Какая комната у тебя пустая?

- Угловая на втором этаже. Та, что между кухней и архивом, выходящая окном на сад.

- Хорошая комната. Тёплая. Я там сама один раз ночевала, помню. Туда и положи.

- Так и сделаю.

- И, Марина.

- Да?

- Если ты сегодня же подумаешь, что было бы правильно подойти к Резнику или к Кузьме за дополнительной осторожностью, не подходи. Не делай резких движений. Город сейчас за тобой смотрит. Если ты начнёшь готовиться к встрече со светлогорскими, это заметят. Готовься тихо.

- Готовлюсь тихо.

- Хорошо.

Прасковья допила свою мяту, ушла к окну, постояла у него минуту. Снег за окном уже несколько дней лежал ровно, и вторник тоже был без особых осадков: только мелкое, ровное добавление к утру, к обеду пропавшее.

К одиннадцати в лавку пришли двое местных клиентов с обычными делами - проверкой пары документов, выпиской справки. Марина приняла, оформила, отпустила. В книге за день записала. Никто из «чужих» не подошёл.

В обед Прасковья ушла к себе. Арина спустилась с архива, подсказала, что нашла два листа, которые могли бы быть кусками метрики Стожарских более ранних поколений; их Марина просмотрела, оба оказались подлинными, и Арина положила их в особую папку - для дальнейшей отправки в Светлогорск.

К вечеру Марина проверила угловую комнату на втором этаже. Постельное бельё было чистое, печь холодная, но в кладке. Если будет нужно, печь можно растопить за час, и комната войдёт в тепло за два часа. Марина положила на ночной столик одну свечу, в спинку кровати воткнула спички, на стул положила сложенное одеяло. Этого было достаточно для подготовленной комнаты.

Зола поднялась за Мариной наверх, посмотрела на комнату, обошла её по периметру, понюхала угол у окна и вышла обратно. Это было её обычное «проверила, годится».

Снаружи стемнело рано. Зимние ночи в этих широтах начинались ещё до пяти.

Никто к воротам не подошёл.

Глава 8. Письмо из Воронежа

В среду гонец привёз письмо.

Не из ратуши и не из Светлогорска - из Воронежа. Это был обычный почтовый посыльный, заехавший в Студёный Брод по своему маршруту, ходящий между уездами с разной перепиской. Он остановился у ворот Стожарских, передал Марине запечатанный конверт, расписался в своей квитанции (Марина расписалась тоже за получение) и поехал дальше.

Конверт был плотный, тёмно-серый, с воронежским почтовым штемпелем и адресом, написанным незнакомым Марине почерком - крупным, наклонным, женским. Адрес правильный: «Студёный Брод, Старая Перевозная, дом шесть, госпоже Стожарской». Имя «Стожарская», а не «Северцева», что означало, что отправительница знала о её замужестве и разводе и знала, что фамилия теперь восстановлена.

Марина не вскрыла конверт сразу. Принесла домой, положила на стол, дождалась пока Прасковья (пришедшая к девяти) сядет рядом, и только тогда сломала печать.

Внутри лежал один лист, исписанный с обеих сторон, и небольшая отдельная карточка из тонкого картона.

Лист начинался обращением.

«Дорогая Марина!

Я не знаю, помнишь ли ты меня. Мы виделись с тобой в последний раз, когда тебе было одиннадцать лет, на похоронах твоего деда по матери в Воронеже. Я приехала тогда из деревни Старая Криуша вместе с твоей бабушкой Любой, которая мне приходится двоюродной сестрой. Я её на год старше. Мне сейчас семьдесят шесть. Тебе по моим подсчётам должно быть около тридцати восьми.

Письмо это я пишу тебе после долгих размышлений. Я знала, что ты несколько недель назад уехала из Москвы куда-то в северные края - мне об этом сказал твой бывший муж Кирилл, с которым я вижусь раз в год по обычным праздничным открыткам и который сообщил мне о вашем разводе и о твоём отъезде. Он не знал, куда именно ты поехала. Но через одного знакомого, который ездит по торговым делам, я нашла, что ты в Студёном Броде, в Северном пределе. Это редкие места, и я туда никогда сама не ездила, но не удивилась.

Не удивилась, потому что у нас в роду была одна линия, которая когда-то жила в тех краях. Это твоя прабабушка Любовь, моя двоюродная тётка, по которой и твоя бабушка получила имя. Любовь была дочерью Феоктиста Степановича Стожарского, который жил в Студёном Броде или где-то рядом с ним до своей смерти. У него было две дочери: твоя прабабушка Любовь и её старшая сестра Зинаида. О Зинаиде в нашей семье никогда не говорили вслух. У меня в детстве остался один разговор моей матери с моей бабкой, в котором бабка сказала: «Зинаида была хорошая, но её свели с правильной дороги». Что это значило - я тогда не поняла. Сейчас тоже не понимаю.

Когда твоя мама Наталья тяжело заболела, незадолго до своей смерти, она ко мне в Воронеж писала. Это было в марте этого года, перед тем как ей стало совсем плохо. В письме она спрашивала, не помню ли я, что мама ей в детстве рассказывала о Зинаиде. Я ей честно ответила, что мама ничего не рассказывала; рассказывала бабка, и то одной фразой. Натальяе мой ответ, видимо, не сильно помог. Я тогда не знала, что она спрашивает не из любопытства, а с какой-то определённой целью. Только сейчас, узнав про твой отъезд именно в Северный предел, я начала это связывать.

Я хочу тебе рассказать всё, что у меня есть, потому что у меня здесь живой человек, который, возможно, знает больше моего. Это моя соседка по огороду, бабка Аграфена. Ей девяносто восемь, она ещё ходит и помнит лица, имена и даты лучше многих сорокалетних. Её бабка по матери была подругой твоей прабабушки Любови до её замужества и переезда из Студёного Брода в Воронеж. Аграфена в детстве слушала рассказы своей бабки. Она помнит про Зинаиду больше моего.

Я её спросила за тебя. Аграфена сказала следующее. Зинаида в семнадцать лет полюбила одного юношу из Светлогорска. Юноша приехал в Студёный Брод по делам своего отца, провёл там месяц, познакомился с Зинаидой, договорился с её отцом о помолвке и уехал, обещая приехать через полгода с родителями для официального сватовства. Через полгода он не приехал. Через год тоже. Через два пришло известие, что он женился в Светлогорске на другой по родительскому настоянию. Зинаида не стала больше выходить замуж. Жила в доме отца. Когда ей было около двадцати четырёх, её повадился навещать другой человек - не местный, тоже из Светлогорска, по службе разъездной чиновник Палаты. По описанию Аграфены, человек был некрасивый, угрюмый, неприятный, но с большой властью где-то в Светлогорске. Этот человек начал давить на Зинаиду, чтобы она вышла за него. Зинаида не хотела. Отец её был уже стар, не мог защитить как следует. Кончилось это тем, что в одну ночь Зинаида исчезла из родного дома. Феоктист, отец, говорил соседям, что она умерла от болезни, но соседи это не вполне верили. Тело никто не видел. Похороны были закрытые, как при заразных случаях. Бабка Аграфены, которая была подругой Любови, шепталась с Любовью о том, что Зинаиду спрятали в одном доме в Студёном Броде, чей-то добрый. После этого Любовь сама в восемнадцать лет вышла замуж за моего двоюродного деда из Воронежа и уехала. Зинаиду я больше нигде не упоминалась.

Аграфена не знает, что было с Зинаидой дальше. Знает только, что в Воронеже её никогда не видели, и Любовь о ней не говорила. Любовь умерла в шестьдесят восьмом, унеся всё, что знала, в могилу.

Это вся информация, которая у меня есть. Я тебе её передаю, потому что чувствую, что в твоей поездке в Северный предел может быть какая-то связь с этой давней историей. Может быть, нет; тогда выбрось этот листок и забудь. Но если связь есть, может быть, тебе это пригодится.

Прилагаю ещё копию метрики бабушки твоей Любови, заверенную нашей здешней ратушей. Это её рождение, тысяча восемьсот сорок седьмой год, Старая Криуша Воронежской губернии. Метрика подтверждает её родство с её матерью, твоей прабабушкой Любовью Феоктистовной Стожарской, в замужестве Никитиной. Если тебе нужна будет полная цепочка, я могу запросить ещё метрики моего двоюродного деда, и тогда у тебя будет четыре поколения подряд, до самой бабушки Любови.

Береги себя, Марина. Если будешь в Воронеже, заезжай. Я по-старушечьи живу одна, и мне будет приятно.

Твоя дальняя тётка Раиса Семёновна Никитина.

Старая Криуша.

Двадцать первое октября».

Марина дочитала и положила лист на стол. Открыла приложенную карточку. Это была действительно копия метрики бабушки Любови - старый, аккуратно сложенный документ, заверенный нынешней печатью Старокриушской ратуши.

Прасковья молчала всё то время, пока Марина читала. Когда увидела, что Марина положила лист, не подгоняла - дала ей какое-то время посидеть в тишине.

- Что в письме? - спросила она наконец.