Литта Лински – Шелк и порох (страница 4)

Порешив таким образом, Эмильенна осталась в своей комнате. В тюрьме она приобрела привычку не тяготиться вынужденным досугом и в отсутствие других развлечений предавалась размышлениям и молитвам. Она могла часами сидеть на месте, уставившись в одну точку. Живая, беззаботная, подвижная в прошлой жизни, за последнее время Эмильенна развила в своей душе созерцательное начало. И это помогло ей, в отличие от многих товарищей по несчастью, не терзаться еще и скукой. Решив не выходить из комнаты, пока это возможно, она взобралась на широкий подоконник, отгородилась тяжелой бархатной портьерой от вида ненавистной ей комнаты и перевела взгляд на предметы, в любом положении милые ее сердцу.

За окном был мрачный и прекрасный Нотр-Дам, тяжелое серое небо, отражавшееся в свинцовых водах Сены, улицы, дома, деревья, люди. За окном был Париж! Город любимый и ненавидимый одновременно. Любимый за свое совершенство и ненавидимый за кровавые ужасы, колыбелью которых стал. Эмильенна и в Консьержери целые часы могла завороженно смотреть в окно, здесь же ее взгляду открылся новый вид – хоть какое-то разнообразие, за которое надо быть благодарной.

Однако сейчас все способствовало лишь усилению тоски и отчаяния, охвативших ее. Сколько она ни твердила себе о смирении, о покорности воле Божией, о том, что скоро все закончится и душа ее покинет эту обитель скорби и страха, спокойствие не приходило. Это в тюрьме можно было утешаться воспоминаниями о первых христианских мучениках, сравнивать свою долю с их, находя в сих сравнениях поддержку и какую-то тяжелую, грустную, но светлую радость смирения. Здесь же, во власти ужасного человека, которому чужды нравственность и сострадание, душа Эмильенны не могла найти утешение и опору ни в чем.

Пасмурный августовский день только добавлял тоски. Хотя, будь он солнечным, мука была бы еще невыносимее: страшно видеть равнодушное ликование природы, когда твоя жизнь подходит к концу, когда все, что ты любил, навеки отнято. Как можно созерцать солнечные блики, играющие на волнах реки, любоваться розами у Собора, ослепительно голубым небом, когда между этими мгновениями и самым страшным кошмаром твоей жизни стоит лишь несколько часов? Эмильенна была почти уверена, что, вернувшись, Арман возобновит свои домогательства. Так что лучше уж серый тоскливый день, который полностью отражает ее настроение.

В таких невеселых думах Эмильенна пребывала до тех пор, пока звук отворяемой двери и голоса внизу не оповестили ее, что время отсрочки истекло. Арман де Ламерти вернулся.

Глава 4

В дверь постучали. На пороге стоял Люсьен.

– Будьте любезны, пожалуйте к ужину, мадемуазель. Месье де Ламерти ждет вас.

– Я не голодна, и мне нездоровится. Передай своему хозяину, пусть ужинает один.

Никакие силы мира не могли заставить Эмильенну спустится к нему после вчерашнего.

Люсьен ушел. Минут через пять стук повторился и на этот раз был более настойчив. Наверняка Ламерти требует, чтобы Люсьен привел ее.

Готовая к новому штурму, Эмильенна открыла дверь и столкнулась лицом к лицу с Арманом.

– Произошло досадное недоразумение, мадемуазель. – Опять этот издевательски-почтительный тон. – Вы неправильно поняли моего слугу, либо он неправильно донес до вас мое пожелание.

– Люсьена не в чем упрекнуть, он передал мне ваше приглашение к ужину. Я отказалась. – Эмильенна старалась сохранять самообладание. Главное, чтобы голос не дрожал и сердце не билось так неистово.

– Вы до сих пор не поняли меня. Недоразумение произошло оттого, что вы неверно истолковали суть моего приглашения. Это не была просьба, которую можно отклонить или принять, это был приказ. И прошу в дальнейшем воспринимать все мои распоряжения именно так. – Тон Армана был спокоен, но в глазах читалась нарастающее раздражение.

– То есть вы приказываете мне спуститься к ужину?

– Именно!

– Хорошо, я спущусь через несколько минут.

– Нет уж, раз я составил себе труд подняться за вами, вы пойдете со мной. И прямо сейчас. Не хочу, чтобы мне испортили аппетит известием, что вы прыгнули в Сену из окна своей комнаты, пока я ожидал вашего появления, – заявил Арман и подал Эмильенне руку, на которую та была вынуждена опереться, дабы не раздражать лишний раз своего мучителя.

– Не стоит беспокоиться о Сене. Я не смогла бы прыгнуть при всем желании. Окно в комнате не открывается.

– Значит, вы пробовали его открыть? – В вопросе слышался неприкрытый интерес.

– Значит, вы пробовали его закрыть! – сделала вывод Эмильенна.

– О нет, я, честно говоря, не подумал об этом, хотя стоило. Вероятно, просто замок старый. В этой комнате мало кто бывает – и окна не открывались уже много лет.

Арман замолчал. Эмильенна тоже не стремилась поддержать разговор.

Зайдя в столовую, Арман обернулся к своей спутнице:

– И вот еще что: Люсьен доложил мне, что вы отказались от завтрака. Вчера вы тоже, помнится, побрезговали моим столом. Так вот, с этого момента я приказываю вам не только составлять мне компанию за столом, но и есть. – Помолчав, он добавил: – Не думайте, что я не понимаю мотивов, по которым вы отказываетесь от вкушения пищи в моем доме и в моем обществе. Очевидно, вы твердо решили себя уморить. При всем понимании того, что вами движет, не могу сказать, что для меня ваши мотивы и принципы хоть что-то значат. Я хочу, чтобы вы ели, – и вы будете есть!

– Вас так беспокоит, что я себя уморю?

– Нет, меня беспокоит исключительно ваш внешний вид. Вы, разумеется, и так сказочно хороши, моя милая, но если убрать худобу и бледность, то… – Арман мечтательно прикрыл глаза.

– А если я все же пренебрегу вашим эстетическим наслаждением и откажусь есть?

– Вы уже видели меня в дурном настроении. Не думаю, что вам захочется стать причиной моего гнева снова, тем более так скоро.

Да уж, гнев Армана Эмильенна помнила хорошо! Она задумалась. На одной чаше весов была гордость, надежда на скорую смерть и избавление, а на другой – воспоминания о тяжелых пощечинах, грязных ругательствах, бешеных глазах и перекошенном лице. Возможно, она бы и осмелилась проявить твердость, но блюда на столе выглядели столь маняще, а она была так голодна! Увы, и самым сильным натурам иногда не чужды простые человеческие слабости.

Смирившись с тем, что, отступая от своего решения, она уступает насилию, Эмильенна села за стол и приступила к ужину. Ах, какое же это было наслаждение! Конечно, аристократка до мозга костей, Эмильенна не позволила себе жадно наброситься на еду и всячески старалась не терять достоинство. Но по лихорадочному блеску в глазах, по тщательно, но тщетно скрываемой торопливости движений Арман понял, насколько его пленница была голодна и как непросто дался ей отказ от пищи. Глядя на нее, он улыбнулся про себя. Если он хочет приручить эту строптивую, гордую девчонку, то сначала нужно ее накормить и научить есть из его рук.

Утолив первый голод, Эмильенна попыталась растянуть оставшуюся часть ужина, поскольку надежды на то, что после ей позволят остаться в одиночестве и вернуться в свою комнату, практически не было.

Так и случилось. Покончив с кофе, Арман обратился к Эмильенне с довольно неожиданным вопросом:

– Вы играете в шахматы? Не откажетесь от партии?

Она могла ожидать чего угодно, только не такого предложения.

– А я могу отказаться? – осведомилась Эмильенна с сарказмом.

– Пожалуй, нет, – подтвердил ее догадку Арман. – Даже если вы не знакомы с этой древней и увлекательнейшей игрой. Я вас научу.

– Я играю в шахматы, – с достоинством ответила Эмильенна.

– Вот и прекрасно! Пройдемте в библиотеку.

– Кстати, о библиотеке. Ваш слуга отказал мне в просьбе ею воспользоваться, ссылаясь на то, что не получил ваших указаний на сей счет.

– Люсьен очень исполнительный и знает, что я не потерплю самоуправства в своем доме, потому никогда и не действует по своему разумению без моих распоряжений. Это хорошая черта в слуге. Впрочем, я буду рад предложить вам свои книги.

– Благодарю. За неимением возможности броситься в Сену или уморить себя голодом я найду хоть какое-то развлечение.

В ироничности Эмильенна не уступала Арману и, взяв с него пример, издевалась над своими несчастьями.

– Конечно, хотя по насыщенности эта забава явно уступает двум вышеупомянутым.

В такой изящной словесной пикировке они достигли библиотеки, которая и впрямь была хороша. Полки, уставленные потертыми и новыми томами, уходили под потолок, мебель была массивная, внушительная, старинная, но притом очень удобная. К концу дня выглянуло солнце, и теперь его предзакатные лучи заливали комнату через высокие окна мягким золотистым светом, в лучах которого была видна каждая пылинка.

Эмильенне стало хорошо и спокойно. Если в комнате, где провела ночь, она ощущала себя пленницей, то здесь и впрямь на мгновение почувствовала себя гостьей любезного хозяина. Пока Арман расставлял изящные резные фигуры на доске, Эмильенна попыталась обдумать его поведение. Неужто это он вчера бил ее по щекам и мучил? Разве могли вчерашнее чудовище и сегодняшний галантный франт быть одним и тем же человеком? Видимо, он раб своего настроения. В любом случае перемена, произошедшая с Арманом, была ей на руку, если только это не хитрая игра или маска, за которой он скрывал свои искренние намерения.