Литта Лински – Шелк и порох (страница 2)

Глава 2

Во время поездки в открытом экипаже Эмильенна де Ноалье (именно это имя носила девушка, ставшая яблоком раздора между членами реквизиционной комиссии) украдкой бросала взгляды на своего спутника. Арман де Ламерти был хорош собой: высокий, худощавого, но мужественного сложения, с классически утонченными чертами лица. Голубые, насмешливо прищуренные глаза холодны как лед. Он не признавал париков, а потому собирал свои длинные светло-русые волосы в хвост. Несколько прядей, выбиваясь из его прически с искусственной небрежностью, подчеркивали скулы и идеально прямой нос. Красота Армана была подобна красоте статуи, лишенной человеческого тепла. На идеальном лице читались в зависимости от обстоятельств равнодушие, презрение ко всему миру или насмешка.

Заметив интерес спутницы к своей персоне, Арман заговорил:

– Однако ж, мадемуазель, за все время нашего знакомства вы не проронили ни слова. Что вы обо всем этом думаете? – В его голосе слышалась неприкрытая насмешка.

– Будто для вас имеет хоть какое-нибудь значение, что я думаю!

Холодность и высокомерие, которые Эмильенна вложила в свои слова, а также само содержание ее ответа удивили Армана.

– Не слишком ли дерзко ты отвечаешь, малютка? В твоем положении я бы не позволял себе подобного тона.

– Будь мой тон предельно учтив, вряд ли он изменит мое положение, – ответила Эмильенна.

– Соглашусь. И все же будь повежливей. Ты должна быть мне благодарна: я спас тебя от гильотины.

– Я испытывала бы к вам бо́льшую благодарность, отправь вы меня туда! – В ее голосе прозвучала неподдельная искренность.

– Даже так? – Арман удивленно изогнул бровь и задумался, надолго замолчав.

Дорога до особняка Ламерти, располагавшегося на острове Сите, заняла не более получаса. Выходя из экипажа, Арман с насмешливой галантностью подал Эмильенне руку, на которую та оперлась с таким высокомерием, будто принимала помощь от слуги.

«Ну-ну, – подумал Арман. – Оказывается, месяцы тюрьмы не сбили с тебя спесь. Что ж, мне будет достаточно для этого пары дней, а то и пары часов. Ты у меня быстро поймешь, чего теперь стоит твоя гордость!»

Войдя в дом, Арман обратился к встречающему их слуге:

– Люсьен, проводи мою гостью, ей надо привести себя в порядок. И окажи ей помощь с ее гардеробом, насколько это вообще возможно.

Затем он повернулся к девушке:

– Вечером, мадемуазель, я жду вас к ужину.

Люсьен, мужчина лет тридцати с небольшим, исполнял большинство обязанностей по дому ввиду того, что многочисленные слуги разбежались, предпочтя получать по три франка ежедневно за «работу» в комитетах, чем исполнять прихоти взбалмошного, вспыльчивого хозяина. Чернь пьянило ощущение равенства и свободы. Но Люсьена Обера не так-то легко было сманить из особняка Ламерти. Ни три франка, ни тридцать не заменили бы ему доверительных отношений с господином. Будучи несколькими годами старше Армана, с детских лет он был его наперсником в тех делах и забавах, в которых возможно участвовать человеку его звания. Люсьен отлично знал нрав своего хозяина, не раз попадал под горячую руку, но его преданность Арману была безмерной. То был верный пес, готовый ради хозяина на любое преступление. Вот и сейчас, увидев бледную красивую девицу с тоской в глазах, Люсьен сразу догадался, какого рода эта «гостья». Но ни капли жалости не отразилось на его лице, а голос вышколенного слуги был предельно почтителен.

– Пройдемте, мадемуазель!

Он проводил Эмильенну в ванную комнату, попросил оставить платье у дверей и исчез.

Эмильенна пребывала в полнейшем замешательстве. Она умирала от желания принять ванну, чего так долго была лишена в тюрьме, и в то же время мысль о том, чтобы раздеться в доме, где находятся двое незнакомых мужчин, приводила ее в ужас. В конце концов чистоплотность победила стыдливость, и, положившись на благородство (которое трудно было предположить в обитателях дома), она разделась и с чувством невыразимого блаженства погрузилась в горячую воду. Сначала она планировала вымыться как можно быстрее, но возможность наконец-то позаботиться о себе – насладиться ароматной водой с лавандой, вымыть каждую прядь волос, которые уже не первую неделю казались ей грязной соломой, выстирать свое белье, вновь почувствовать себя женщиной – заставила ее позабыть и о времени, и об опасности.

Когда же Эмильенна наконец вытерлась пушистым полотенцем и обернулась в него, став похожей на античную статую, то за дверью ванной нашла свою одежду, вычищенную Люсьеном так хорошо, как только было возможно в столь короткий срок. Она оделась, с тоской посмотрела на свои волосы, которые в отсутствие шпилек совершенно не представлялось возможным собрать хотя бы в простейшую прическу, и села у окна, размышляя о переменах в своей жизни.

Через некоторое время в дверь деликатно постучали. На пороге стоял Люсьен.

– Господин просит вас к ужину.

Эмильенна ничего не сказала, но последовала за слугой. Ужинать в обществе надменного и недоброго хозяина особняка ей вовсе не хотелось, но накалять атмосферу по пустякам тоже было неразумно.

Арман ждал в роскошно отделанной столовой, стоя лицом к окну. Когда Эмильенна вошла в комнату, он медленно обернулся. При взгляде на девушку на его обычно бесстрастном лице отразилось явное удовольствие.

– Вам идет быть чистой, моя милая, – обратился он к ней, как только Люсьен покинул комнату.

Эмильенна промолчала, предпочтя оставить без ответа сомнительный комплимент.

Арман жестом указал на прекрасно сервированный стол:

– Присаживайтесь, составьте мне компанию.

В обращении к Эмильенне он постоянно переплетал фамильярное «ты» и вежливое «вы». Впрочем, даже в наиболее почтительных фразах всегда слышалась насмешка, а выражения вроде «моя милая» или «красавица моя» звучали в его устах и вовсе беззастенчиво. Эмильенна дала себе слово не замечать ни грубости, ни нарочитой почтительности, однако на предложение сесть за стол она не двинулась с места.

– Благодарю вас, я не голодна.

– Неужели? Значит, в тюрьмах кормят гораздо лучше, чем принято считать, если после столь долгого заключения вас не соблазняет мой скромный стол. – Арман откровенно издевался.

– Ваш стол отнюдь не скромен, в отличие от тюремного, и все же я не стану есть.

– Как вам будет угодно. Видно, гордость в вас сильнее голода. Тем лучше. Раз вы не хотите есть, можно сразу перейти к следующей части нашего знакомства. Кстати, как вас зовут, принцесса?

– Вы забрали из тюрьмы мои документы, – ответила Эмильенна.

– Я задал тебе вопрос, девочка, и хочу услышать на него ответ. У меня есть дела поважнее, чем разбираться в твоих документах. Так как твое имя?

– Эмильенна де Ноалье.

– Чрезвычайно рад знакомству, мадемуазель де Ноалье. Арман де Ламерти, к вашим услугам. Вы догадываетесь, с какой целью я пригласил вас в свой дом?

– Это сложно назвать приглашением. О ваших же целях лучше судить вам.

– Тогда ставлю вас в известность, что вам уготовлена роль моей любовницы, – жестко отрезал Арман. – Это плата за то, что я спас вам жизнь.

– Я не хочу платить за то, что мне не нужно! Если вам так хотелось совершить благородный поступок, лучше бы дали мне умереть. Смерть для меня много привлекательнее, чем роль вашей любовницы, – с жаром воскликнула Эмильенна.

– Боюсь, у тебя нет выбора. – Арман отвернулся к окну и уставился на неторопливые воды Сены.

– Выбор всегда есть! – Эмильенна приблизилась к столу, взяла нож и спрятала его в складках широкой юбки. Она не представляла, что будет с ним делать, но так было хоть немного спокойнее. Словно от нее и вправду что-то зависело.

Арман обернулся.

– Мне жаль, но сегодня выбор делаю я! – Он направился к ней неторопливо, с осознанием своей силы и власти. Эмильенна молниеносно оказалась на другом конце комнаты и выхватила нож.

– О, у нашего ангелочка, оказывается, есть зубки! – Арман от души забавлялся. – Не балуйся столовыми приборами, малютка. Если ты действительно решила меня убить, то лучше возьми пистолет. У меня есть. Принести? Я счел бы себя безмерно оскорбленным, если бы причиной моей смерти послужило банальное, заурядное столовое серебро.

– Не стоит беспокоиться. Я не планирую вас убивать.

– Значит, себя? А как же смертный грех? Как же Пресвятая Дева? Боюсь, она не одобрит подобного самоуправства.

– Она поймет! Должна понять. – В голосе Эмильенны сквозило сомнение и отчаяние.

– Ну что же, тебе лучше знать божественное мнение на этот счет. Я, знаешь ли, не слишком сведущ в теологии. Так что не буду тебе мешать. Напротив, с удовольствием полюбуюсь. Только, будь добра, постарайся упасть на спину, чтобы Люсьен успел убрать твой труп до того, как кровь испачкает ковер, и бросить в Сену. Он мне дорог, знаешь ли.

– Кто? – Вопрос вырвался сам собой. Разум Эмильенны отказывался постигать происходящее.

– Не «кто, а «что», – спокойно поправил Арман. – Мой ковер, разумеется. Я им очень дорожу. Люсьен и уж тем более ваше мертвое тело не столь ценны для меня.

Эмильенна отчаянно пыталась найти смысл в этом трагическом фарсе. Он смеется! Он забавляется! Считает ее смерть прекрасным поводом поупражняться в остроумии! А впрочем, почему бы и нет? Почему бы ему не смеяться? Кто она для него, чтобы он сожалел о ней? Этот человек спокойно отправлял других на эшафот. Почему же должен отступать от задуманного, чтобы не дать ей умереть? Надо быть мужественной и пройти все до конца. Не показать ему, как ей больно и страшно.