Лисавета Челищева – Рваный ритм (страница 13)

Я выдыхаю. Ну ладно, это похоже на правду. Или нет.

— Алина, — говорю я. — Алина Рябинина. Запомни уже, пожалуйста. А то неудобно как-то: врезаюсь в тебя регулярно, а ты даже имени не можешь запомнить.

— Алина, — повторяет он, и от того, как это звучит в его исполнении, у меня мурашки по коже. — Запомнил.

Вздыхаю и откидываюсь обратно на раковину.

Потрясающий запах Леши заполняет ноздри, но сейчас это как-то не помогает. Я пялюсь на его татуированную руку, больше никуда не смотрю.

Вблизи его татухи просто офигенные. Вся рука, насколько видно, забита чернилами. Прямо под низом рукава футболки — мрачные, жуткие знаки. Типа буддисткий символизм, наверное. Тёмные и зловещие рисунки. Мурашки по коже. Фон весь в тенях, которые подчёркивают знаки. Блин. Татуировщику надо медаль дать.

Дым идёт от одного знака и обвивает все остальные татуировки на руке. Дерево тянется вверх, мёртвые ветви расползаются по руке, и по спине, наверное, хотя я не вижу, но хотелось бы. Корни уходят в запястье, и ни травинки, ни кустика. Всё мёртвое. На фоне дерева какие-то слова покрывают остальную кожу. Кроме какого-то символа рядом с деревом.

Пытаюсь прочитать дату и слова, что там написаны, но его рука двигается за мою спину. Это возвращает меня в реальность.

Его руки по обе стороны от меня, сердце неистово ускоряется.

— Скажи, зачем оно тебе, — низко говорит он, стоя так близко. — Ты же не пьешь.

Я сглатываю. Почему именно сейчас мозг отключился? В любой другой момент я бы хоть что-то придумала.

— …Хочу сбежать от всего, — шепчу я.

Я никогда не стану такой, как мои родители. Ни за что не притронусь к алкоголю, после того, что видела. Я, конечно, хочу сбежать от них. Хочу сбежать от вечного напоминания о том, что я виновата в смерти Глеба. Но я бы никогда не стала делать это с помощью алкоголя.

— Хочу забыться, — добавляю я, не вдаваясь в подробности. — Поэтому и покупаю иногда.

Смотрю на него — он уставился в пол. Всего на пару секунд, потом снова смотрит на меня. Его тёмные глаза будоражат бабочек в животе ещё сильнее.

— Тебе не надо пить эту дрянь, — бурчит он, сдвинув брови. — Она не помогает забыться. Только хуже потом.

— Знаю, — тихо отвечаю я.

Его большой палец описывает круг на моей талии, и он отстраняется.

— Леш, а какая у тебя фамилия? — спрашиваю я, сглатывая мерзкий кровавый сгусток во рту.

Я почти ничего о нём не знаю, и пора бы узнать.

— Сафонов, — доносится его низкий голос, пока он роется в шкафчиках у двери в поисках чего-то.

— А я Рябинина, — сообщаю я.

Он замирает, поворачивается ко мне.

— И зачем мне эта информация?

— …Для общего развития?

— А ты, как я понял, спец по обучению.

— Типа того.

Он снова отворачивается к стене. Проводит рукой по лицу. Я вижу, как ходят желваки на его скулах.

— И сколько тебе лет, Алина Рябинина?

— Двадцать два. Говорила же.

— А чувствуешь себя на сколько?

— На все сто.

Он усмехается. Криво, но это первая усмешка за вечер.

— На все сто по тысячной шкале?

— По десятибалльной.

Он хмыкает, разминая шею. Решаю использовать эту дружелюбную паузу, чтобы расспросить его ещё.

— А ты из Питера?

— Из Москвы.

— Круто. А давно здесь живёшь?

— Какая разница? — его голос становится ниже, я поднимаю глаза — он мрачно смотрит на меня.

— Просто хочу знать, — пожимаю плечами. — Хочу знать о тебе больше.

— Думаешь, мне есть дело до того, чего ты хочешь?

Я сдерживаю самый громкий вздох в мире. Почему он так резко меняется? Только что был почти милым со мной.

— А ты думаешь, мне есть дело до того, что ты думаешь? — огрызаюсь я, во мне закипает злость. — Боже... И ты ещё удивляешься, почему я хочу выпить?

— Хватит уже мозги мне выносить своим жужжанием, — его голос становится ледяным.

Я жалею о своих последних словах. Мне никто так раньше не говорил, и мне это не нравится.

— Это всё, на что ты способен? — выдавливаю я.

Если он думает, что пробьёт меня этим, его ждёт большой сюрприз.

Леша делает шаг ко мне. Я смотрю на него снизу вверх. Он берёт меня за подбородок, крепко, но не больно, приподнимает мою голову, заставляя смотреть прямо на него.

— Почему ты это делаешь? — его челюсть сжата.

— Что делаю?

— Заводишь меня, — хватка ослабевает, и черты лица смягчаются.

— …Чего? — я прикусываю губу, чтобы не улыбнуться.

Его взгляд падает на них.

— Не делай так, — он смотрит на мои губы с недовольством.

— Почему?

— Я же сказал, что меня это заводит. Прекрати это делать.

Я отпускаю губу и чувствую, как горят щёки. Ну, хоть что-то. Я его завожу?… Завожу. Черт.

— Уходи, — бурчит он, отстраняясь от меня.

Смотрю в маленькое окошко уборной — на улице ливень. Отлично. Машины нет. До метро фиг знает сколько. Так оно ещё и, наверное, закрыто уже. Как весело.

— Эм, — начинаю я, не зная, что сказать дальше. — У тебя есть куртка или что-то типа зонтика одолжить?

Он бросает на меня взгляд.

— Нет, — и слегка выталкивает меня из уборной обратно в зал.

Я глубоко вздыхаю и иду к выходу. Полный отстой. Ни выпивки, ни зонтика.

Выхожу на улицу. Ледяной дождь хлещет по лицу, я чуть не впадаю в шок. Я получу переохлаждение. И во всём обвиню Алексея Сафонова. И при следующей встрече он всё услышит. Если я не заболею.