Лисавета Челищева – Наследница смерти (страница 2)
— Люблю эту твою родинку, — сказал он.
— Что в ней особенного? Пятно как пятно, — отмахнулась я, привычно.
— Не пятно. Это поцелуй.
Я фыркнула. Ну конечно. Опять эта его поэзия.
— Говорят, родинки — это метки от поцелуев твоих половинок из прошлых жизней, — продолжал он, совершенно серьёзно. — Они находят тебя снова и снова, по этим знакам.
«Не неси чепухи, Клин!» — хотела сказать я своё коронное. Но слова застряли. Потому что идея… чертовски красивая. Потому что его губы были тёплыми, а вера в его голосе — твёрдой, как лёд под нами.
— …Хоть идея мне и нравится, — выдохнула я, сдаваясь. — Придётся тебе постараться целовать меня получше, чтобы в следующей жизни у меня их были тысячи. Долго искать меня не придется тогда.
Он улыбнулся.
— А ты думаешь, я твоя половинка?
Я посмотрела на его руку. У самого основания большого пальца — такое же маленькое, будто зеркальное, пятнышко. Если не он, то кто? В моём мире из мужчин есть только вечно недовольный дядя, грубый кучер и похабные лавочники.
— Если не ты, то кто же? — сказала я, и это прозвучало так правдиво, что мне стало почти страшно. Неужели и правда... Клин будет моим единственным?
— Почему он не взял булку? Разве не голоден? — спросила я Клина по дороге.
— Забудь его. Странный ребёнок. Таких много по городу.
Но забыть не вышло. На следующий день, вырвавшись по делам, я снова пошла к пруду. Только надела коньки... И увидела его — того же мальчика. Он лежал на снегу у кромки льда, не двигаясь.
Сердце вжалось в пятки. Я подбежала к нему. Он был жив, но глаза смотрели стеклянно от боли. Он открыл рот, но звука не последовало. Вместо этого его руки, синие от холода, начали складывать в воздухе знакомые знаки.
Я замерла. Язык жестов! Моя глухонемая подруга из гимназии как-то учила меня кое-чему… Казалось, целая жизнь прошла с тех пор. Мои собственные пальцы вспомнили, ответили: «Я понимаю тебя. Где больно?».
Шок в его глазах сменился надеждой. Он показал на ногу, потом испуганно махнул за спину: «Мне надо домой. Сестра наругает, если не вернусь».
Я кивнула, обхватила его под мышки. Он был легким, как пушинка. И в этот момент лёд под моими коньками треснул.
Звук был тихим и страшным. Тёмная паутина поползла у самых моих ног. Я рванула мальчика к себе, толкая его прочь, на берег. Получилось.
А подо мной лёд обломился.
Чёрная, ледяная вода впилась в кожу тысячами игл. Тяжёлое сукно платья тут же напиталось водой и потянуло ко дну. Я отчаянно дёрнулась, последнее, что увидела — широкие, полные ужаса голубые глаза мальчика на берегу.
Потом — темнота, давление, ледяной ожог в лёгких. Борьба, быстро угасающая. Ощущение, что я не тону, а лечу вниз, в какую-то бездну. И на щеке, там, где родинка, — странное, тёплое покалывание, будто губы снова прикоснулись к тому самому «поцелую».
Я очнулась от кашля, выплёвывая воду, но не тинистую воду пруда. Воздух, ворвавшийся в лёгкие, был странным — свежим, пряным, пахнущим дымом и незнакомыми ароматами. Я лежала на камнях.
Подняла голову. Надо мной было небо. Но не наше, низкое и серое. Огромное, лиловое, усыпанное слишком яркими звёздами. И по нему плыли светящиеся шары, переливаясь, как мыльные пузыри в детском сне.
Я села. Вокруг была река — широкая, тёмная, медленная. Но набережные… Это не были гранитные набережные Невы. Это были причудливые здания из чёрного камня и чего-то, что светилось изнутри мягким синим светом. Мосты — ажурные, невесомые.
И народ. О, Боже... Толпы людей в одеждах из струящихся тканей, в мехах зверей, которых я и представить не могла. Музыка витала в воздухе — мелодичная, но с какими-то диковинными переливами. Всюду огни, смех, звон.
Праздник. Здесь был зимний праздник. Но какой-то… иной.
Я встала на ноги, пошатываясь. Моё мокрое, грубое платье и поношенный платок казались здесь диким анахронизмом, костюмом нищенки из другого времени. На меня смотрели, но не с жалостью или любопытством петербуржцев. Смотрили бегло, равнодушно, как на что-то незначительное, случайно выброшенное рекой.
Я подошла к воде, к тёмной глади, отражавшей тысячи огней. В отражении увидела своё лицо: бледное, перепуганное, с мокрыми прядями волос. И родинку у глаза. Она, моя кофейная метка, в этом чужом свете… будто слабо мерцала.
До меня донеслись обрывки речи. Я не знала этого языка. Звуки были странными, певучими, с шипящими и гортанными нотками. Но я поняла их. Поняла, как понимаю русский.
Я обхватила себя руками. Дрожь шла изнутри, от самого сердца. Это был не сон. Слишком ярок холод камней под босыми ногами (куда делись мои коньки?), слишком остры запахи, слишком реальна паника, сжимающая горло.
Я утонула в пруду Петербурга в 1837 году.
А проснулась… где?
Над этим странным городом, в лиловом небе, висела огромная, пугающе близкая луна. Она была здесь не белой, а цвета золота. И на её диске было тёмное пятно. Совершенно чёткое. Почти как… родинка.
Глава 2: Начиная с Чистого Листа
Я сидела на мокрых камнях, трясясь от холода и пытаясь осмыслить, где я и как из этого выбраться. Мысли путались, как мокрые волосы на лице. Вдруг над головой мелькнула тень.
— Эй, дорогуша! Давай-ка руку, а то совсем закоченеешь.
Я вздрогнула и подняла взгляд. Над краем набережной склонилась девушка — ненамного старше меня, в простом, но чистом платье из тёмно-зелёной шерсти, с озабоченным выражением на лице. Её рука, сильная от физической работы, была протянута ко мне.
Я, не думая, ухватилась за неё. Она легко, почти без усилий, вытянула меня на твёрдую мостовую. Я стояла, капая на камни, чувствуя себя абсолютно потерянной.
— Спасибо… — прошептала я, но мою благодарность перекрыли грубые голоса.
— Стой! Ни с места!
К нам быстрым, чётким шагом подошли двое мужчин в форме — тёмно-серые плащи, нагрудники из чёрной кожи, на поясах — странные изогнутые клинки. На их рукавах была вышита серебряная змея, кусающая себя за хвост. Стражники? Полиция?
— Ваши документы, — отрывисто сказал тот, что повыше, оценивающе оглядывая мою фигуру.
У меня все похолодело внутри. Документы? Мой вид был документом сам за себя — я не принадлежу этому месту. Я открыла рот, не зная, что сказать.
— Она… она со мной, — вдруг сказала девушка, вытянув из складок платья небольшую кожаную бирку на шнурке. — Я, Лидия Ворон, портниха с Улицы Прядильщиков. Она моя… новая помощница. Прибыла из дальних деревень. Документы ещё в пути.
Стражник взял бирку, изучил, потом снова посмотрел на меня. Его взгляд был холодным и недоверчивым.
— У неё нет даже отличительного знака. И вид… подозрительный. Все пловцы из Иного мира проходят через карантин и регистрацию в Приёмной Башне.
— Ну какой из неё пловец? Я вас умоляю!
Моё сердце забилось так, что я услышала его стук в ушах. Карантин? Приёмная Башня? Это что ещё такое?
И тут я вгляделась в лицо девушки, которая назвалась Лидией Ворон. Что-то в овале лица, в поставе головы… Серые глаза под тёмными бровями.
Внезапно, как удар обухом по голове, память всколыхнула картинку из моего детства. Другой платок, другое платье, смех на школьном дворе.
— ...Лида? — вырвалось у меня, голос дрогнул. — Лида Соколова?
Её глаза расширились. Она пристально, пронзительно посмотрела на меня, будто пытаясь увидеть сквозь годы и этот жалкий, мокрый вид. Потом её лицо вспыхнуло узнаванием.
— Таня? Таня Григорьева? Боже правый… — она ахнула, схватила меня за руку. — Стражники, прошу вас, это моя… моя давно потерянная родственница из-за границы! Я ручаюсь за неё! Я оформлю все бумаги, все налоги! Прошу, дайте мне её забрать, она же мокрая до нитки, заболеет!
Стражники переглянулись. Видимо, искренний шок и вежливость Лиды подействовали. Высокий буркнул:
— У тебя трое суток, чтобы зарегистрировать её в квартальной конторе. Без документов — в карантин. И чтоб по улицам одна не шлялась.
— Конечно, конечно! Спасибо! — Лида почти поклонилась, затем крепко обхватила мою руку и потащила за собой в сторону узких переулков, подальше от ярких огней набережной.
Я шла, как в тумане, спотыкаясь. Лида Соколова... Моя школьная подруга. Её отец, мелкий чиновник, внезапно получил какое-то выгодное назначение, и всю семью буквально в неделю перевели… Куда? Никто толком не знал. Писем не было. Все решили, что они уехали куда-то в Сибирь или на юг и там пропали. А она… здесь. В этом странном городе вечных сумерек.
Мы свернули в подворотню, поднялись по тёмной, крутой лестнице в трёхэтажный дом из тёмного кирпича. Лида отперла дверь, втолкнула меня внутрь и, прислонившись спиной к косяку, выдохнула: