Лисавета Челищева – Хищник по соседству (страница 1)
Лисавета Челищева
Хищник по соседству
1
Я сижу на крыше своей панельки. На голове наушники, но музыки в них нет. Привычка за несколько месяцев — заглушать боль музыкой. Но боли больше нет. Только затишье. Розовый закат над городом превращает пейзаж в прекрасную картинку. Можно прямо сейчас сфотографировать и на магнитик. «С любовью из Питера» — и кому-нибудь отправить. Только… у меня никого нет. Остался только папа.
Мама была моей лучшей подругой и мамой по совместительству. Психологи говорят, так нельзя: рассказывать всё маме и дружить с ней, как с подружкой. Я считаю, эти психологи просто никогда не имели такой мамы, как у меня, поэтому и мнение у них такое.
Но мамы больше нет. Уже три месяца.
Есть цитата, которую я всегда вспоминаю, когда страдала после её ухода: «Тот, у кого есть зачем жить, может вынести почти любое как».
Я долго думала об этом. Когда у меня не было «зачем» жить, даже самые маленькие усилия — встать с кровати, убрать комнату, принять душ — становились изнурительными. Обычно это не болезненные «как», но без «зачем» всё слишком сложно. Я не знала, зачем этим всем этим заниматься без мамы.
Есть ли одно всемогущее «зачем» для жизни? Я так не думаю. На пути есть маленькие «зачем», и они разные для каждого. Это так. И есть одна неоспоримая истина: мы все когда-нибудь умрём.
Думаю, крайне неэффективно торопить события и умирать раньше времени. Я решила, что гораздо интереснее продолжать жить, пока моё тело не состарится. Потому что, возможно, у меня сейчас и нет этого главного «зачем», но я знаю, что где-то меня ждут все мои лучшие «зачем» — в ближайшее или не ближайшее время: дни, недели или месяцы. Мне, вероятно, придётся их поискать. Возможно, мне будет очень грустно. Но будет и радостно. Возможно, эти «зачем» у меня уже есть, но я их пока не вижу.
В любом случае, зачем уходить так рано? Да, я знаю, как больно, когда у тебя сейчас нет «зачем». Но раннее завершение жизни помешает мне встретить свои собственные прекрасные будущие «зачем». И они когда-нибудь сделают все мои «как» намного проще и приятнее.
У меня ещё будет смысл. Я хочу увидеть свет в этой тьме. И я увижу. Потому что если не сдаваться, то тьма рассеивается.
Я снимаю наушники и вижу, как внизу папа выходит из подъезда и выносит наши сумки к машине. Как мимо него бегут какие-то дети с мечом, пенсионеры с сумками продуктов, голуби клюют хлебные крошки.
Жизнь продолжается.
Мне звонит папа. Я улыбаюсь, беру трубку. Ох, если бы он видел, что я наблюдаю сейчас за ним, как ангел с небес, он бы был не в восторге.
— Да, пап?
— Ань, ты где? Пора уже выдвигаться. И так дед ворчать будет, что так поздно приедем.
— Пап, а купальник брать?
— В нашей маркизовой луже собралась купаться?
— Маркизова лужа? Это что такое? — хмыкаю я, подходя к двери с крыши.
— Финский залив так местные называют.
— А-а. Так брать или нет?
— Бери. Вода ещё не холодная.
Я вешаю трубку, улыбаясь.
— Что это за кличка такая — Хищник?
Мрачное выражение лица моего отца почти не меняется, пока мы едем по извилистым лесным дорогам. Я не обращаю внимания на проплывающий за окном пейзаж. В другое время я бы, возможно, любовалась им. Год назад я бы точно снимала видео. Через год мне, возможно, снова станет интересно снимать всё подряд. Но сегодня? У меня нет сил ценить красивую природу. Ничто не имеет значения сейчас. Моя мама умерла и забрала с собой часть моего сердца. Я почти уверена, что она забрала всё сердце папы. Не знаю, хватит ли той малой части, что осталась у меня. Я поделюсь с ним, если будет надо.
— Фамилия у него какая-то созвучная… — тихо бормочет отец. — Ну и хрен с ним. Не помню уже, что про него там мой папа говорил. Но кажется, он из Сестрорецка.
— И дедушка усыновил его?
— Да, уже лет десять назад.
Я хмурюсь и пытаюсь представить, что мой холодный, суровый и эмоционально недоступный дедушка мог кого-то усыновить. Он всегда казался мне мужчиной, который одним взглядом способен напугать до икоты и довести до слёз любого ребенка. Хотя, если честно, я видела его всего пару раз в жизни. Я почти его не знаю.
Я смотрю в окно, размышляя, когда у человека заканчиваются слёзы. Новые слёзы застилают глаза, и это меня удивляет. Кажется, я плакала весь последний месяц, но мои глаза и не думают иссякать. Люди твердят, что никто не должен терять маму в таком возрасте. Мне всего двадцать пять. А я думаю, что горе — оно всегда горе, независимо от возраста. Больно одинаково, будь тебе семь или семьдесят. Это мама. Самый важный человек в жизни каждого.
— Ань, мы приехали.
Машина останавливается на мощёной подъездной дорожке. Я подаюсь вперёд, чтобы разглядеть двухэтажный дом, который не видела много лет. Мансардные окна. Дикий виноград на стенах. Серый камень, много дерева. Дом красиво смотрится на фоне серого неба. В верхнем левом окне мелькает тень. По спине пробегает холодок, и я вздрагиваю, когда папа открывает дверцу.
Дедушка выходит на крыльцо и скрещивает руки на груди. Лицо у него напряжённое, словно он только что откусил лимон. Седые волосы зачесаны назад, лицо старше, чем я помню. Мне неловко, когда его взгляд скользит по мне сверху вниз. Сначала я, потом отец.
— Ты сказал, что приедете утром.
— Мы попали в пробку, — устало сообщает папа. — Может, вышлешь Илью помочь нам с сумками?
— Он предпочитает, чтобы его называли Хищник. Так, чтобы вы знали. На своё имя он не откликается.
Я приподнимаю брови, впервые за долгое время испытывая что-то, кроме печали. Вот чудак. Я никогда не встречала человека с таким странным предпочтением.
— Ну так этот твой Хищник поможет нам? Или нет? — говорит папа, и в его голосе я слышу нарастающее раздражение.
Дедушка кивает и просовывает голову в дверь. Я слышу, как он зовёт кого-то, пока я достаю свой чемодан и ставлю его на землю. Поднимаю взгляд и вижу дедушку уже рядом со мной. Чуть не отшатываюсь от него назад. Как он так бесшумно подкрался ко мне? Какие-то вампирские штучки. Не иначе.
Он распахивает руки, и я понимаю, что он хочет меня обнять. Неловко обхватываю его руками и кладу подбородок на плечо. Его руки напряжены вокруг меня, он неуклюже похлопывает меня по спине, будто никогда в жизни никого не обнимал и совсем отвык от этого.
— Как хорошо, что ты приехала, Анна, — бормочет он.
Правда?
— И я рада наконец-то увидеть тебя, дедуль.
2
ХИЩНИК
Я смотрю на Бориса, моего птицееда-голиафа, который неторопливо ползёт по моей руке. Он такой любопытный. Тычется головой в рукав моей футболки, и я аккуратно кладу его обратно в террариум.
Шум двигателя стихает прямо перед домом, и я понимаю, что она прибыла. Моя почти-семья. Сестра, что ли? Я хрен знает, кто мы друг другу, и знать не хочу.
Дедушка усыновил меня, когда мне было десять лет. В девять он застал меня за попыткой вскрыть его сарай, после того как я сбежал из детдома, но вместо того, чтобы выстрелить в меня из охотничьего ружья и вызвать полицию, старик затащил меня к себе и поставил себе целью узнать обо мне всё. Он сказал, что я выгляжу потерянным щенком и нуждаюсь в ком-то. Он решил, что этот «кто-то» — именно он. В конце концов, он же бывший психолог в тюрьме.
Мы прошли через все адские формальности моего усыновления — это заняло месяцы — и в итоге я поселился в том самом доме, куда когда-то влез без спроса за едой. Прошло уже девять лет, и я ни разу не встречал никого из его родственников. Он говорил, что у него есть сын и внучка, но они не близки.
Дедушка иногда писал этой самой внучке и рассказывал ей о том, что усыновил меня.
Мать этой девочки умерла в прошлом месяце. Дедушка не поехал на похороны. Я спросил почему, и он сказал, что не ладил с невесткой. Даже не назвал её по имени — сказал «женщина, на которой женился мой сын». Насколько я понял, покойная была не простого характера, а дедушка — ещё жестче. Между ними — целая пропасть обид, бытовая ксенофобия, старая вражда, хотя к другим людям он никогда не проявлял предрассудков при мне.
Дедушка пригласил своего сына и внучку погостить недельку у нас, так что я впервые встречу эту знаменитую Анечку.
Я проверяю своего паука в террариуме. Слышу, как дедушка кричит, чтобы я спускался. Ругаясь под нос, я убираю паука, засовываю руки в карманы джинсов и топаю вниз. Я люблю тишину и покой, и мне не нужно, чтобы эти гости нарушали идиллию, которая у нас тут с дедушкой в этой глуши.
— Веди себя прилично, — сказал он мне сегодня утром, когда я спустился к кофе.
Я знаю, что он имеет в виду под «прилично». Никакой драки — вот что это значит. У меня привычка ввязываться в разборки. Я не виноват, что вокруг одни идиоты, которым хочется врезать.
Не знаю, почему я такой. Я пытался разобраться, читал в интернете. В школе мне диагностировали СДВГ и аутистический спектр. Не думаю, что эти ярлыки мне подходят, но таблетки от СДВГ помогают сосредоточиться — иногда даже слишком, я залипаю на чём-то так, что забываю поесть.
У меня есть некоторые черты диссоциального расстройства личности, но не все. Некоторые описания вообще не про меня. Я не жесток с животными — только с человеческими идиотами. Ещё один из главных признаков — отсутствие раскаяния. Но не всегда: иногда мне бывает стыдно после срыва. У меня нет полной бессердечности, как у психопатов. Я не знаю, кто я по диагнозу, но я знаю, кто я на самом деле. Я тот, кого никто не хотел, даже дедушка сомневался во мне — порой я видел тревогу в его глазах. Всю жизнь меня бросали, и тут лишь дело времени, когда дедушка тоже махнёт на меня рукой. Ненавижу, когда меня трогают. Ненавижу, когда заставляют делать то, что я не хочу. Ненавижу идиотов.