Лисавета Челищева – Александра: Ключ к миру фейри (страница 2)

Арчи остался лежать, уставившись в небо. Потом сдавленно выругался себе под нос и ударил кулаком по земле, взметнув брызги воды и травинки.

«Сколько можно, — подумал он, глядя на свою растянувшуюся по траве темную копию, которая, казалось, жила своей жизнью, будучи чуть длиннее и тоньше. — Что ты со мной делаешь?»

— Карлотта наконец-то дала мне задание!! Представляешь?! — Эли вернулась, сияя, с двумя банками газировки в руках. Протянула одну ему.

— Тебе?… Задание? Какое? — Арчи приподнялся на локтях, и на его лице отразилось недоверие, смешанное с тревогой.

— Ну-у… Не сложное. Просто встретить кого-то важного через две недели и передать что-то. Вот и все, — она пожала плечами, щелкнув кольцом банки. — Но задание, как я поняла, важное. Круто, да?

— Ты… и важное задание? — он намеренно поддразнил ее, но в его глазах не было веселья.

— Я должна обидеться? — нахмурилась девушка.

— А когда ты не обижаешься? То есть…

— Поняла, поняла… Ты просто ревнуешь, что задание дали мне, а не тебе! — саркастически фыркнула она.

— Можно и так сказать. Если это не обижает тебя, то да…

— Меня не может обидеть то, что ты говоришь. Просто посмотри на свое лицо, — она брызнула пеной из банки в его сторону. — Смешное и жалкое… Жалко-смешное!

— Ага, ага… — он стер пену с подбородка. — Ладно, что за задание-то? Оно безопасное?

— Безопасное, как прыжок с парашютом, полагаю… Никогда не знаешь наверняка! Это же Карлотта…

Арчи схватил Эли за запястье и притянул к себе. Вскинул подбородок, окидывая ее напуганное лицо строгим взглядом.

— Я спрашиваю тебя, Эл. — его голос стал более напряженным. Янтарные глаза впились в нее с грузом беспокойства. — Оно. Это задание. Безопасное?

— Расслабься! Со мной ничего не случится! — попыталась вырваться она, но его хватка лишь усилилась.

Он смотрел на нее, и в его взгляде было что-то древнее, не принадлежащее двадцатичетырехлетнему парню.

— Ты уходишь от ответа.

— Серьезно, Арчи? Я уже не ребенок! Мне почти двадцать, а ты все еще обращаешься со мной, как с шестилетней сестренкой!

— При чем здесь «сестренка»? Ты не понимаешь, — прошипел он так тихо, что она едва расслышала. — Я просто должен быть уверен, что ты будешь в безопасности на этом задании.

— Именно поэтому Карлотта никогда не воспринимала меня всерьез! Никогда! Мне никогда не давали серьезных поручений! Всё только тебе достается! С тех самых пор, как… с тех пор! И все благодаря тебе! Вечно переживаешь за мою жизнь! А я просто хочу, чтобы меня принимали наравне со всеми! Я понимаю, я не такая, как вы все… Я не настоящий Хранитель. Но я хотя бы могу помочь с чем-то!

— Вот именно. Слышишь себя? Ты не Хранитель. Ты хрупкая, и тебя нужно беречь от всей этой… грязи, с которой Дом имеет дело каждый день! Ты…

— Ты! Ты!… Поняла уже! Хватит указывать на мою инаковость! Я не особенная, но я хотя бы могу это принять. А ты!… Отстань от меня!

Она дернулась и на этот раз вырвалась. В ее глазах блестели слезы злости и обиды. Арчи опустил руку, чувствуя, как по ней пробежала знакомая, леденящая мурашками пустота. Его тень на траве дёрнулась и замерла, неестественно вытянувшись в сторону убегающей девушки.

***

Как бы быстро они не ссорились, мирились они гораздо быстрее. Через час Эли и Арчи уже мчались на его стареньком «Мото Гуцци» по дороге к лесному озеру. Ветер свистел в ушах, срывая слова. Эли сидела сзади, крепко обняв его за талию, прижавшись щекой к его спине. Гнев растаял, осталась только привычная, горьковатая нежность.

И тогда она увидела. Над ними, в еще синем, но уже густеющем предвечернем небе, замигали звезды. Неяркие, призрачные, будто сквозь тонкую вуаль. А потом одна из них — крошечная, яркая точка — сорвалась и прочертила по лазури длинный серебряный шрам.

Падающая звезда.

Эли быстро зажмурилась и прошептала что-то, заглушаемое ревом мотора и ветром. Это было ее самое сокровенное желание.

— Что ты там шепчешь? — крикнул Арчи, слегка повернув голову.

Она приоткрыла глаза. Впереди, между елей, засияла зеркальная гладь озера. А в небе уже не было ни одной звезды, будто и не бывало.

— Я загадывала желание на падающую звезду! — крикнула она в ответ, смеясь, и прижалась к нему еще крепче.

— …Какое?

— Чтобы ты наконец перестал хмурить свои красивые бровки и стал чуточку счастливее! — солгала она легко и естественно.

Но в тайнике ее сердца, куда не доставали даже его всеслышащие уши, звучало иное: «Чтобы я была не найденышем в лесу, а той, чье имя будет начертано среди хроник хранителей. Хочу быть одной из них!».

Глава 2

АЛЕКСАНДРА

Звезда упала за секунду до того, как я осознала это. Одна из тех дерзких, что показываются в белую ночь, будто прокалывая бледную вуаль неба иглой. Я сидела на холодном подоконнике балкона своей спальни, поджав ноги, и смотрела, как над крышами дореволюционных особняков на Васильевском острове тянется сизая полоса рассвета. Лето в Питере — обманчивая вещь. Оно пахнет нагретой пылью, речной сыростью и иллюзией свободы. А в голове — гул. Постоянный, навязчивый гул, как от дальнего трансформатора. В нем тонули голоса из соседней квартиры, скрип трамвая на Среднем проспекте, крики чаек где-то вдалеке. И ему вторил другой шум — мой внутренний. Тот, что приходил каждый день с новыми снами уже более полугода.

В том сне я всегда тонула. Это было самое яркое ощущение. Легкие наполнялись не воздухом, а чем-то плотным, прохладным, живым. И вместо паники приходило странное, пугающее спокойствие. Я могла дышать под водой. А вокруг, в темной гуще, шевелились тени, и одна из них – длиннее и чернее прочих – тянулась ко мне, почти касаясь, но почему-то не смея дотронуться.

Я вздрогнула, стараясь отогнать этот образ от себя. В руке был блокнот, на странице – карандашный набросок моего ретривеера, Барона. Он лежал у моих ног, тяжело дыша, и во сне смешно подрагивали его рыжие брови. Я обвела контур его лапы, стараясь думать только о линиях, о бумаге, о реальности грифеля. Рисование по ночам было моим единственным способом отвлечься от кошмаров.

Неожиданно чуть левее шпиля Кунсткамеры что-то сверкнуло. Серебряная линия — быстрая, яркая. Падающая звезда!

Надо было наспех загадать желание. Сердце екнуло по-глупому, по-девчачьи от того, что пришло в голову. В следующем году мне исполняется двадцать, и я прочла о любви гораздо больше, чем некоторые в моем возрасте. «Анна Каренина», «Гордость и предубеждение», тонны переводных романов с бакалейными обложками. Я знала все теории любви, все ее сюжеты, катастрофы и восторги. И ни капли практики за спиной… Лишь надежда, что когда-то она, возможно, появится.

Я зажмурилась, прижала ладонь к оконному стеклу и загадала, быстро, пока не передумала: «Пусть это случится. Пусть я узнаю. Пусть это будет ярко, больно, настоятельно. Пусть он… найдет меня».

Я открыла глаза. Небо было пустым и равнодушным. Барон рядом вздохнул во сне. Гул в голове на секунду стих, сменившись тишиной, от которой зазвенело в ушах.

***

Утром на кухне пахло кофе и старой древесиной. Мама стояла у окна, заложив руки за спину в своем привычном жесте – позе капитана на мостике. Ее профиль, четкий и гордый, был обращен к утренней Неве. В нашем доме все было немного музеем: фамильное серебро, портреты незнакомых важных предков в золоченых рамах, тишина, впитавшая поколения разговоров на французском и шелест кринолинов.

— Доброе утро, мам.

Она обернулась, и ее лицо, обычно собранное, смягчилось. Но в глазах оставалась та самая, вечная озабоченность.

— Зайка, а я уже хотела идти, будить тебя. Пойдем завтракать? — она сделала шаг к плите, но движение было неуверенным. Моя мама, блестяще ведущая переговоры с иностранными музейными фондами и чиновниками, на кухне всегда чувствовала себя потерянной.

Я села за стол, обхватив чашку с уже остывшим чаем.

— Мам, ты же знаешь, что ты не обязана готовить. Мы можем просто… съесть что-то несложное.

Она махнула рукой, и в этом жесте вдруг проглянула та, другая женщина – молодая, смешливая.

— Признайся, что просто изначально хотела мою знаменитую яичницу.

— Которая со скорлупой иногда?

Я не удержалась и рассмеялась.

Мама фыркнула, но села напротив, отодвинув идею готовки. Налила себе кофе. Я отвлеклась на вид из окна. Там пролетала чайка. Свободная, грациозная.

— Ты меня вообще слушаешь?… Саша?

Я оторвалась от созерцания трещинки в старинной фарфоровой чашке.

— М-м? Да, мам?

Мама вздохнула, поставила чашку с тихим стуком.

— Ты, наверное, уже догадалась. Или нет… Мне нужно с тобой поговорить. Неделю назад я говорила с твоей бабушкой Карлоттой.

Мое сердце замерло. Бабушка Карлотта жила в Венеции. В старом палаццо с прекрасным видом на воду. Ее звонки всегда радовали меня.

— Она говорит, погода в Венеции этой осенью будет изумительной, — продолжила мама, глядя куда-то мимо меня. — Настоящая золотая осень. Не то, что здесь – сплошной дождь и слякоть до самого снега. Ты будешь учиться в Ка’Фоскари один семестр, это прекрасный университет. Твой студенческий обмен – это… шанс. Для всего.

Я нервно сощурилась. «Для всего»?

— Мама, что случилось?