Лисавета Челищева – Александра: Ключ к миру фейри (страница 3)

— Ничего не «случилось», — она поправила невидимую пылинку на скатерти. — Просто… Карлотте нужна помощь этой осенью. Новые глаза в её музейных делах. Она стареет. К сожалению.

Мне стало холодно. Я думала, мои сны и этот навязчивый шум в ушах – просто переживания перед учебой. Но, возможно, это был знак к переменам.

— Так это… будет не просто учеба? — спросила я тихо. — Надо будет подрабатывать у бабушки?

— Думаю, что она будет очень признательна тебе за это, — голос мамы стал мягким. — Но будет и шанс развлечься в Венеции. Упасть в обморок на мосту Вздохов от поцелуя какого-нибудь красивого итальянского мальчика…

— Ну, мам!

— Хорошо-хорошо. Просто бабушка очень настаивает. А я… Я хочу, чтобы у тебя были самые прекрасные воспоминания от твоего студенчества. А что может быть лучше семестра в самом романтичном городе в Италии?

Она потянулась через стол и положила свою холодную, тонкую руку поверх моей. Ее взгляд стал прямым, пронзительным.

— Ты видела падающую звезду сегодня утром, да? Знаю, что не спала, как и я. Как обычно рисовала?

Я кивнула, закусив щеку от улыбки.

— Видела.

— Я тоже. Что загадала?

Я покраснела, опустив глаза.

— Глупость. Девчачью ерунду.

— Ничего глупого в наших желаниях нет, — мама сказала как-то странно серьезно. — Ведь они имеют привычку сбываться. Иногда слишком буквально. Но это самая реальная магия жизни. Круто же?

***

Последние недели лета пролетели как один длинный, тревожный сон. Петербург начал отдавать свои краски – белые ночи пожелтели, потом посерели. Я упаковывала чемоданы, словно собиралась не в Венецию на учебу, а в долгий поход в Сибирь. Книги по искусству, теплые свитера (бабушка говорила, что в палаццо сквозняки), свои любимые безделушки, чтобы там было как дома. И маленький, завернутый в бархат, дневник моей прабабушки Веры, которую я тайком взяла из библиотеки. Его страницы были заполнены не только стихами, но и странными схемами, похожими на маршруты каналов, и пометками о «тенях на воде» и «молчании львов». Возможно, бабушка Карлотта поможет мне его расшифровать…

Прощание с мамой было тихим. Отец молча обнял меня у лифта. Мама провожала до аэропорта, и ее лицо в свете тусклых ламп Пулково казалось мне опечаленным. Я крепко обняла её на прощание и пообещала звонить каждый день и присылать фото местных красот и себя в них.

Самолет рванул в небо, прочь от самого красивого города на земле. Я быстро заснула. За окном была мрачнота и тряска здорово укачивала. Проснулась лишь когда стюардесса объявила о начале снижения. Внизу, под крылом самолета, лежала не земля, а сияющая, изумрудная гладь, пронизанная золотыми нитями протоков. Венеция… Она не была похожа ни на один город на свете. Она выглядела как мираж, как ошибка географии, как чей-то прекрасный, заброшенный аквариум.

В аэропорту Марко Поло пахло кофе, дорогим парфюмом из бутиков и сигаретами. Я, как во сне, прошла паспортный контроль, получила багаж. Потом была поездка на шаттле до вокзала, и первое потрясение – вапоретто. Венецианский речной трамвай. Грохот мотора, соленый ветер в лицо, крики чаек, которые были здесь другими, не питерскими – более наглыми и жирными, — все это было потрясающим.

Я стояла на корме, сжимая в руке проездной, и смотрела, как Большой Канал разворачивается передо мной, как пышный, слегка облезлый театральный занавес. Палаццо в стихах и на фотографиях были одним. В жизни – другим. Они вырастали прямо из воды, их разноцветные, облупившиеся фасады отражались в темной, маслянистой глади, смешивая реальность с иллюзией. Воздух звенел от звона колоколов местных церквей, криков гондольеров и того самого, знакомого гула, который здесь стал громче, обрел плоть – это был гул самого города, дышащего водой и временем.

Я вдыхала этот странный, солено-сладкий воздух и думала о звезде, пойманной над Невой две недели назад. О своем желании. О том, что где-то здесь, в этом лабиринте из воды и камня, меня может ждать что-то захватывающее. Я верила в это всем сердцем. И я уже сделала свой первый шаг навстречу.

***

Я стояла на причале, сжимая ручку чемодана до побеления костяшек. Люди толкались вокруг, речь звучала на десятке языков, я чувствовала себя абсолютно не в своей тарелке. Бабушка Карлотта обещала прислать кого-то встретить меня.

«Ищи девушку с каштановыми волосами и зелеными глазами, в черной футболке с эмблемой академии», – сказала она по телефону голосом, в котором смешались нежность и привычная командирская твердость.

И вот она появилась. Не из толпы, а как будто материализовалась из тени старого кирпичного здания арсенала. Стройная, подвижная, с взглядом, который моментально все сканировал и оценивал. Ее волосы действительно отливали медью, а глаза были цвета морской волны – яркие, живые, но с какой-то глубинной, недетской усталостью. На футболке красовался стилизованный крылатый лев, обвивающий лиру.

— Александра?… Я Эли. Карлотта прислала меня. Давай твою поклажу, поторапливайся, следующий вапоретто на Мурано через пять минут.

Она ловко выхватила у меня чемодан на колесиках, не дав опомниться, и быстрым шагом направилась к причалу. Мне пришлось почти бежать, чтобы поспеть.

— Спасибо, что встретили, — выдавила я, запыхавшись.

— Пустяки. Мое первое серьезное поручение, — она бросила мне через плечо улыбку, но в ней было больше нервозности, чем радости. — Я не подведу Карлотту.

Мы втиснулись на борт длинного, узкого вапоретто. Эли уверенно прошла к корме, к самому ветру. Она поставила мой чемодан и облокотилась на поручень, вглядываясь в удаляющийся силуэт города. Я встала рядом.

— Вапоретто — моя любимая вещь в этом городе, — неожиданно сказала она, не оборачиваясь.

— …Почему? — спросила я, удивленная ее задумчивым тоном.

— Почему?… Да потому что ты можешь сесть на этот кораблик и уплыть отсюда так далеко, как только возможно… Особенно сейчас, в августе. Слишком много туристов.

— …А в не туристический сезон тебе нравится здесь? — уточнила я, пытаясь поймать ее взгляд.

Девушка наконец повернулась ко мне. В ее зеленых глазах плескалась какая-то сложная, горьковатая смесь эмоций.

— Не особо. Это… не мой дом. А местные красоты быстро поднадоедают.

— А откуда ты сама?

— Мы со сводным братом из Турина, — ответила она явно отрепетированную фразу. — Мы только здесь ради Академии.

«Академии». Она произнесла это слово с большой буквы, я это почувствовала. Не «университет», не «колледж». Именно «Академия». Та самая, где училась мама, где теперь преподает бабушка Карлотта. Та, про которую в семье говорили с придыханием и легкой таинственностью, но никогда — подробно.

Я кивнула, делая вид, что все поняла. Но внутри все замерло от предвкушения какой-то тайны. Что-то было не так… В ее осанке, в этом слишком остром взгляде, сканирующем не только меня, но и других пассажиров, в том, как она чуть наклонила голову, слушая не меня, а какие-то далекие звуки — шум мотора, плеск воды, обрывки чужих разговоров. Эли слушала так, будто разбирала сложную симфонию.

Вапоретто вырвался в открытую лагуну. Ветер усилился, завывая в ушах. Город остался позади, превратившись в игрушечный мираж на воде. Мы направлялись к одному из северных островов, не к туристическому Мурано, а дальше, к тихому, богатому острову, где, как говорила мама, у бабушки было «фамильное гнездо».

— Ты учишься на искусствоведа? — спросила я, чтобы разрядить молчание.

Эли усмехнулась, и это было странно — беззвучно, только уголки губ дрогнули.

— Что-то в этом роде. Специализация по… акустике. Звук, резонанс, частоты. — Она посмотрела на меня, выискивая усмешку, но не нашла. — Голос, например, может рассказать о человеке все. Напряжение в связках, микродрожание в тоне, обертоны… Представляешь? По нему можно диагностировать болезнь, распознать ложь, услышать подавленный страх.

— Ничего себе… — прошептала я. — Никогда не слышала о существовании такой специальности.

У меня по спине пробежали мурашки. Мой собственный голос внезапно показался мне слишком громким, слишком уязвимым.

Через полчаса мы сошли на причал, заросший диким виноградом. Отсюда вела вверх, в зелень садов, узкая вымощенная камнем дорожка. В воздухе пахло хвоей и морем.

Палаццо ди Квези — фамильное владение Карлотты — не бросалось в глаза роскошью. Это было строгое, вытянутое вверх здание из темного кирпича, с высокими узкими окнами и квадратной зубчатой башней. Но сразу чувствовалась его древность, его основание в этой земле и в этом времени.

Каменные ворота были распахнуты. И за ними открывалась картина, от которой у меня перехватило дыхание.

В тенистом внутреннем саду, на идеально подстриженном газоне, в тишине, нарушаемой лишь шелестом листьев и пением птиц, двигалась группа людей. Их было человек десять, молодых, в спортивных костюмах. Они совершали плавные, синхронные, невероятно точные движения, медленно перенося вес с ноги на ногу, описывая руками в воздухе сложные фигуры. Это напоминало какую-то восточную гимнастку, но в их движениях была и какая-то дополнительная, почти математическая выверенность. А в центре группы, задавая ритм этому безмолвному танцу, стояла моя бабушка.

Карлотта в жизни оказалась еще более внушительной, чем на фотографиях. Высокая, прямая как кипарис, с седыми волосами, собранными в строгий узел. Ее лицо, иссеченное морщинами, было лицом полководца или верховной жрицы. Но когда она увидела меня в воротах, это лицо преобразилось. Суровость растаяла, уступив место теплой, искренней радости. Она плавно завершила движение, сделала едва заметный жест рукой — и вся группа, как один организм, замерла, а затем так же плавно и бесшумно распалась, молча скрывшись в боковых дверях палаццо.