Лира Оскольская – За кулисами (страница 3)

«Серьёзно?»

Она не сказала этого вслух. Но Влад услышал. Он улыбнулся той самой ленивой, самоуверенной улыбкой, которая преследовала Лиру в каждом втором интервью.

«Смотри, — говорила эта улыбка. — Меня обожают. Я купаюсь в этом. А ты кто такая?»

«Ты просто жалкий», — подумала Лира.

Она выдержала паузу. Ровно столько, чтобы он понял: она видела. Она оценила. И она не впечатлена. Потом отвернулась и пошла в свою палатку. За спиной раздался его смех , негромкий, довольный. И звонкий голос фанатки: «Я не могу поверить, это правда вы...» Лира не обернулась.

Она задёрнула полог палатки и села на складной стул.

Рома, уже перебиравший струны на басу, поднял глаза.

— Что случилось?

— Ничего.

— Ты злая.

— Я не злая. Я уставшая.

Но Рома был прав. Она была злая. Не на девушку. Не на Влада даже. А на себя за то, что ей вообще есть до этого дело.

За стенкой слышался гул голосов. Соседняя палатка готовилась к выходу. Кир заглянул внутрь, сияя.

— Лир! Ты сегодня была... я даже слов не нахожу! Зал просто лёг!

Она улыбнулась ему — искренне, хотя внутри всё ещё бурлило раздражение.

— Спасибо, Кир.

— Я серьёзно! Я таких эмоций давно не видел. Ты как будто... — он задумался, подбирая слово, — как будто кому-то что-то доказывала.

Лира промолчала. Кир был слишком проницателен для человека, который вечно терял ключи.

— Ладно, — сказал он, не дожидаясь ответа. — Я пойду воды принесу. Тебе принести?

— Да.

Он исчез так же внезапно, как появился.

Рома смотрел на Лиру тем самым взглядом, который она ненавидела — спокойным, терпеливым.

— Не смотри на меня так, — сказала она.

— А как надо?

— Никак.

Он вздохнул, но ничего не сказал.

Через полчаса на сцену вышли «Пепельные шипы».

Лира не собиралась смотреть. Она собиралась переодеться, собрать вещи и уехать в отель. Но что-то удержало её за кулисами. Она встала в тени, там же, где недавно стоял он, и стала смотреть.

Влад был другим на сцене. Не таким, как в жизни. Не таким, как в интервью. На сцене он переставал быть человеком и становился чем-то иным сгустком харизмы, энергии, тёмного обаяния. Он не бегал, не прыгал, не крушил стойки. Он двигался медленно, почти лениво, но каждый жест был точным, как у хищника. Голос перетекал из низкого баритона в хриплый рык и обратно.

И Лира ненавидела то, как хорошо он это делает. А толпа сходила с ума.

На третьей песне он повернул голову и нашёл её взглядом. В той самой тени, где она стояла. И на мгновение, на одно короткое, как удар сердца, мгновение его лицо изменилось. Исчезла сценическая маска. Осталось что-то другое. Что-то, что Лира не успела разобрать. Она ушла, не дожидаясь конца сета.

Позже, уже в отеле, она будет вспоминать этот вечер и думать, что бы случилось, если бы она подошла к нему тогда. Если бы сказала: «Хватит». Если бы спросила: «Чего ты хочешь на самом деле?» Но она не подошла. Она ушла в отель. Приняла душ. Легла спать.

А через несколько часов в дверь её номера постучали.

Глава 2. Серое утро.

4: 37 . К этому часу фестиваль уже перестал быть фестивалем. Он стал мусорной кучей площадью в несколько гектаров где двадцать тысяч человек оставили после себя горы пластика, раздавленные стаканчики, окурки, чьи-то потерянные кроссовки, чью-то зубную щётку у биотуалета, чей-то мобильник с разбитым экраном, лежащий в луже пролитого энергетика. Воздух пах мочой, пивной кислятиной, потом и прелой травой. Где-то вдалеке, у южного выезда, уже выстраивалась очередь из машин, те, кто не спал в палатках, торопились уехать, пока не начались трёхчасовые пробки.

Поле разбирали. Техперсонал в синих жилетках с надписью «Staff» таскал кофры, сматывал кабели, складывал фермы. Волонтёры с мешками для мусора ползли по полю, как муравьи, подбирая то, что не успели убрать ночью. Солнце ещё не взошло, небо было серым, низким, с тяжёлыми облаками, которые обещали дождь к обеду. Над землёй стелился туман легкий, не густой, но достаточный, чтобы в трёх метрах силуэты расплывались в молочную дымку.

Уборщица из местного ЖКХ, которую организаторы наняли на три дня за четыре тысячи рублей, шла вдоль ряда складских кофров за сценой. Ей было пятьдесят два, спина болела, ноги гудели, а в носу стоял запах вчерашнего перегара - собственного. Она тащила за собой чёрный мешок, уже наполовину полный, и бормотала под нос, подбирая бутылки. Пиво. Водка. Чья-то недопитая бутылка текилы с отбитым горлышком.

У третьего кофра, с усилителями «Пепельных Шипов», - она остановилась. Что-то было не так. Сначала она подумала, что это манекен. Или кукла. Или кто-то из фанаток, кто перепил и уснул за кофрами, чтобы никто не видел. Такие случаи бывали, девчонки, наглотавшись таблеток или выпив слишком много, отключались где попало, и их потом будили охранники. Наталья Петровна уже собиралась пройти мимо, уже даже рот открыла, чтобы крикнуть: «Эй, живая?», — но тут туман чуть расступился, и она увидела ногу.

Белую. В чёрном чулке, с ажурной подвязкой выше колена. Ботинок на высокой платформе -один - лежал в полуметре, будто слетел. Второй на ноге.

Наталья Петровна сделала шаг ближе. И увидела лицо.

Девушка лежала на спине, голова откинута назад, русые волосы распластались по земле, как водоросли после отлива. Глаза были открыты широко, неестественно широко, будто она смотрела на что-то ужасное в момент смерти. Рот полуоткрыт. На подбородке засохшая струйка крови, смешавшаяся с тушью. Под левым глазом размазанный чёрный след, как от слезы.

И кровь. Много крови. Тёмное пятно, впитавшееся в землю под головой, и тонкая струйка, застывшая у виска, где кожа была вдавлена. Рана была неправильной формы, не порез, не пуля, а как будто что-то тяжёлое и тупое ударило с размаху. Из виска торчал осколок, нет, не осколок, это была складка кожи, вдавленная внутрь, и под ней темнело что-то белое - кость.

Наталья Петровна не закричала. Она просто села на землю — прямо в грязь, в мусор и завыла. Низко, протяжно, как воют над покойником в деревнях. Этот вой услышал волонтёр в тридцати метрах. Потом второй. Потом охранник. Через семь минут на месте был первый полицейский. Через двенадцать - машина скорой, хотя было уже очевидно, что скорая тут бесполезна. Через двадцать - Князев.

Он вышел из машины старый тёмно-синий «Форд Фокус» с мигалкой, но без раскраски и остановился. Посмотрел на кофры. На тело. На кровь, впитавшуюся в пыль. На белую ногу в ажурном чулке, застывшую в неестественной позе.

Князеву было пятьдесят три. Он работал в следственном комитете двадцать три года, и за это время видел достаточно, чтобы перестать удивляться. Но каждый раз, когда он подходил к телу молодой девушки, внутри что-то сжималось. Не боль. Не страх. Что-то другое усталость пополам с горечью. Слишком много их было. Слишком рано. Слишком бессмысленно.

— Оцепить, — сказал он водителю. — Никого не подпускать. Фотографа. Понятых.

Сам он подошёл ближе. Присел на корточки колени хрустнули, и посмотрел на лицо девушки. Молодая. Очень молодая. Лет двадцать, может, двадцать один. На ресницах комочки туши, засохшие. На губах помада, почти стёршаяся, только в уголках остался тёмно-вишнёвый след. На шее тонкая серебряная цепочка с маленьким кулоном в виде сердца. Цепочка цела. Кошелёк в кармане куртки нетронут. Телефон в руке, зажат в пальцах, будто она не успела его выпустить. Экран разбит.

Князев достал перчатки, надел, аккуратно разжал её пальцы. Телефон выпал на ладонь. Экран треснул по диагонали, но под трещиной виднелся последний кадр открытая соцсеть. Сторис. Он не стал смотреть сейчас. Сунул телефон в пакет, подписав маркером: «Вещдок 1. Телефон потерпевшей. Изъят в 05:12».

Потом посмотрел вокруг. В трёх метрах от тела следы. Не ботинки. Кроссовки. Мужские, сорок второго размера, с характерным протектором. Следы вели от кофров к телу и обратно. Рядом мятая пачка сигарет. «Мальборо». Кто-то курил здесь. Недавно. Он поднялся. Посмотрел на серое небо. Дождь собирался. Запахло озоном тем особенным предгрозовым воздухом, который бывает только перед ливнем. Через час здесь всё размоет. Следы, улики, частицы. Если не успеть сейчас — ничего не останется.

Князев работал быстро. Он переговорил с охраной, с волонтёрами, с теми, кто мог что-то видеть. Охранник на входе в закулисье подтвердил: да, девушка подходила. Сказала, что она с группой «Пепельные Шипы». Он не проверил, слишком много народу, слишком шумно. Пропустил. Потом Князев нашёл парня-волонтёра, который ночью разносил воду артистам. Тот был молод, лет двадцать, с красными от недосыпа глазами и дрожащими руками. Он явно ещё не отошёл от шока.

— Ты видел девушку? — спросил Князев. — Русые волосы, футболка с шипом.

Парень кивнул, сглотнул.

— Да. Она стояла у палатки «Пепельных Шипов». Ждала кого-то. Я спросил, не нужна ли вода, она сказала — нет.

— Кто-то ещё был рядом?

— Ну... — парень замялся. — Музыканты проходили. Из «Предела». Я их запомнил, потому что они выступали перед «Шипами». Они как раз мимо шли, когда я воду разносил. Вокалистка их — высокая, светлые волосы, — она остановилась на секунду, посмотрела на ту девушку. А потом пошла дальше.

Князев насторожился.

— Ты уверен, что это была вокалистка «Предела»?

— Да. Я их всех знаю. Я фанат.