Линор Горалик – Имени такого-то (страница 26)

– Что же вы еще здесь? – злобно, через силу спросил он. – Самое время сейчас.

– Идите на хер, – сказала Евстахова и отпустила его, и дальше ему пришлось идти самому.

36. Дитёв привели

На радиограмму ответа не получили и получать не хотели, потому что содержание этого ответа вполне можно было себе представить. Выход виделся один – приплыть в Казанск, идти в больницу, умолять и упрашивать. До Казанска было два дня.

– Как же вы без приказа? – спросил Синайский Зиганшина.

– В уведомительном порядке, – сказал Зиганшин.

– Разве так можно? – спросил Синайский.

Зиганшин не ответил. Помолчав, он сказал:

– Дальше по берегу колхоз будет, «Ясный путь».

– Надо идти просить, – сказал Синайский с отвращением. – Не понимаю я про Сидорова. Кажется, придется мне.

– А вы эту вашу великаншу пошлите, – сказал Зиганшин. – Задолбала уже нас. Увидела у меня пуговицу оторванную и давай меня раздевать прямо на мостике, двинутая совсем. И рот не закрывается: давайте, говорит, я вас всех сейчас обштопаю, пуговицы пришью, рубашки починю! Я сначала хотел ее по-хорошему послать, а потом думаю: а и пусть! Сказал ребятам своим: тащите у кого что, только без под… подколок, кто с трусами сунется – на голову надену и вокруг шеи завяжу. Так она утром все целое принесла, еще и извинялась, что пуговиц не хватило. Пошлите ее, она в колхозе всех голыми руками возьмёт, насмерть уболтает.

Синайский вздохнул: дело с Витвитиновой было плохо, и складывалось впечатление, что в Казанске, если господу будет угодно, электрошокер ждет еще и эта серьезная работа. Отпускать Витвитинову, конечно, ни в какой колхоз было нельзя, и надо было искать Сидорова, и он нашел Сидорова – тот сидел на матрасе и равнодушно глядел на свою миску с квашеной капустой и неизменным куском масла, – и Синайский понял, что придется идти с ним.

Причал у колхоза был крепкий, но маленький, и швартовались долго. Взяли Малышку, так отлично выступившую в прошлый раз, и, посовещавшись, решили захватить с собой для жалости Ганю и Грушу (а Тютюнину больше доверия не было; что же до Оганянц, то никакой особой пользы она, кажется, в тот поход не принесла). План был на этот раз серьезный, деловой: найти председателя колхоза и говорить прямо с ним; если повезет – разжалобить одного человека легче, чем толпу, а если не повезет – что ж, придется обращаться к общественности.

– Сидоров, – сказал Синайский на берегу, – ну приободритесь вы. Я на вас рассчитываю.

– Я бодр, бодр, – сказал Сидоров, встряхиваясь, как собака. – Дети, возьмите меня за руки.

Ганя хлюпнул носом, и Груша быстро утерла ему сопли концом криво повязанного серого платка, который взяли у двенадцатилетней истеричной пациентки Шокиной, опекавшей близнецов с первого дня плавания и сейчас прощавшейся с ними так, словно они уходили навсегда. Груше она сунула засохший до каменного состояния огрызок яблока, невесть как переживший в тайнике под матрасом генеральную уборку, а Гане – обрывок цветной бумажки, и они так и шли сейчас, зажав эти сокровища в грязных варежках, и Сидорову, как он ни уговаривал Ганю переложить бумажку в другую руку, приходилось вести его за запястье. При каждом шаге тот хлюпал носом, а время от времени и схаркивал по-взрослому на тонкий лед. Сидоров старался, как мог, не слышать ни этих звуков, ни нравоучительных замечаний Синайского.

Колхоз оказался маленьким, и это было плохо. Деревянное здание правления отличалось от большинства изб разве что свежей краской (ярко-голубой и все еще сильно пахнущей) да исправно сбитым высоким крыльцом, на котором сидела, внимательно разглядывая собственную ладонь, молодая баба.

– Давайте, – сказал Синайский.

– Здравствуйте, – сказал Сидоров, – мы к председателю колхоза по делу.

Белые халаты под пальто и присутствие детей произвели на бабу сильное впечатление.

– Что ли, заболел кто? – спросила она в большой тревоге.

– Не без того, – загадочно сказал Сидоров. – Пропустите нас, пожалуйста.

– Так председатель на фронт ушел, – сказала она, вставая. – Два месяца не слышали про него.

– А кто за него? – нетерпеливо спросил Сидоров.

– Так я ж за него, – сказала баба. – Я жена его, бригадирша тракторная, Суворова Марья Николаевна.

Сидоров помолчал.

– Мы к вам по важному делу, Марья Николаевна, – сказал Синайский серьезно. – Давайте пройдем, поговорим.

Поговорили коротко. Суворова слушала молча, смотрела в стол, и видно было, что сидеть за председательским столом ей не по себе. Когда Синайский договорил, Суворова сказала:

– Дитёв привели. Не стыдно вам? А еще в халатах.

Синайский растерялся и покраснел. Малышка заплакала. Суворова посмотрела на нее с осуждением.

– Что я вам сама дам? Мне с собранием надо говорить, там и решим, – сказала она. – Послезавтра приходите, скажу. Послезавтра собрание у меня, посмотрим, что люди решат.

Сидоров смял лицо рукой.

– Не можем мы послезавтра, хорошенькая, – просительно сказал Синайский, чувствуя, что все это совершенно безнадежно. – Нам до послезавтра есть нечего.

– А я вам что – боярыня? – вдруг прикрикнула Суворова. – Взяла да и отдала? Думаете, у нас тут чудеса растут? Дитёв привели! Вы наших-то дитёв видели?

И тут Ганя вдруг сказал:

– У меня сто рублей есть, – и положил цветную бумажку на стол.

– И правда убогой, – сказала Суворова, поджав губы.

– Вы поймите, – быстро сказал Сидоров, – у нас на барже двести человек…

– А у меня в колхозе знаете сколько? – сказала Суворова. – Дитёв привели… Да дадут люди, не сомневайтесь вы. Чтоб таким и не дали. Послезавтра вечером приходите.

Сидоров крепко взял Ганю и Грушу за руки и пошел к двери. Синайский, держа за локоть рыдающую Малышку, последовал за ним.

Вечером Сидоров и Синайский с поварихой считали припасы. Приходилось признать, что сегодня еще получалось кое-как справиться, но на завтра не оставалось ничего – в том числе и масла, которое должно было, по предсказанию Синайского, вечером закончиться.

– Можно у матросов их пайки попросить, – высказала запретную мысль повариха. – Выйдет хоть и жидкая совсем, но хоть похлебка, с маслом все лучше. Ужином покормим, завтра поголодаем, а там, говорите, и дадут что-нибудь.

– Нет, – твердо сказали Сидоров и Синайский в один голос.

– Может, у боцмана машину какую поломанную попросить, – шепотом сказала кухарка.

Сидорова передернуло.

– Давайте готовьте ужин, – сказал он. – Я утром с Зиганшиным поговорю. Видимо, придется.

Он проснулся от ощущения, что палубу сдуло и он спит прямо под открытым небом жарким летним днем, только день был совершенно темный и очень душный. Евстахова осторожно дула ему в ухо, и когда он попытался спросить ее, в чем дело, она зажала ему рот ладонью и потянула за рукав. Они поднялись на палубу, и там он первым делом увидел два сверкающих в лунном свете темных огня – глаза Василисы. Ее белая манишка казалась черной, и Сидоров не сразу понял, что это кровь.

– Господи, – выдохнул он, – что случилось?

– Да не пугайтесь вы, – раздраженно сказала Евстахова, – я же вам говорю – все хорошо.

Только тогда Сидоров заметил, что по палубе кружится что-то белое, невесомое и прекрасное, и такое же белое лежало кучей, трепеща на ветру, – с закатившимися глазами, вытянутыми шеями, скрюченными ногами и раскинутыми крыльями. Кур было много – штук двадцать или даже больше. Рядом с курами лежал небольшой мешок, в котором была, кажется, мука, и еще два мешка поменьше, и наволочка, набитая картошкой. Вокруг валялись обрывки пеньковой веревки.

– Два раза бегали, – сказала Евстахова и почесала Василису за левым ухом. – Идите будите Зиганшина, надо плыть.

Одна курица, рыжая, лежала особняком, у Василисы за спиной.

– Это ее, – сказала Евстахова.

37. А кто тут у нас такой?

Выйти из трюма он отказывался, и за эти дни ни разу не удалось взять его на прогулку по палубе – он молча, яростно отбивался, стиснув зубы и сжав руки в кулачки. В остальном же Сережа Кавьяр (вполне взрослым почерком написавший свое имя на бумаге по просьбе Синайского) был прекрасный мальчик: очень тихий, очень аккуратный, очень спокойный, не проявляющий никаких признаков агрессии, заторможенности, шизофренических расстройств или умственной отсталости, и Синайский начал подозревать, что Кавьяр был при горьковской больнице чем-то вроде Гани и Груши – скорее волею судеб прибившимся к ней воспитанником, чем полноценным пациентом. За это можно было только поблагодарить судьбу – пациентов Синайскому хватало; что же до отказа выходить на палубу – может, ребенку после бомбежки и пожара нужно время восстановиться, и Синайский предупредил нянечек, чтобы до нового распоряжения Сережу гулять не принуждали. Вот Сережа и не гулял – лежал на матрасе, читал «Белочку и Тамарочку», и когда пришел, дымя папиросой, Ипатьев, Сережа уставился на него завороженно своими маслянистыми глазами и молча закрыл книжку.

– А кто тут у нас такой? – дурацким голосом спросил Ипатьев. – Кто тут у нас такой?

С указательного пальца Ипатьева свисал плетеный веревочный чертик – Ипатьев дергал пальцем, чертик скакал вверх-вниз, вправо-влево, но Сережа неотрывно смотрел не на чертика, а на Ипатьева.

– Помнишь меня, а? – спросил Ипатьев, прикуривая новую папиросу и бросая спички на матрас. – Помнишь, я тебя нес?

Сережа молчал.