Линор Горалик – Имени такого-то (страница 27)

– На! – сказал Ипатьев и протянул палец Сереже.

Сережа, не отводя глаз от лица Ипатьева, взял чертика и положил рядом с собой. Ипатьев сел по-турецки рядом с ним и достал из кармана моток пеньки, длинный гвоздь и маленькие ножницы.

– Учиться будем, – сказал он и начал отматывать два длинных куска пеньки.

Сережа молчал.

– Не хочется тебе? – с сожалением спросил Ипатьев.

Сережа помотал головой.

– Ладно, – сказал Ипатьев, – я еще приду. А то пошли наверх, другие дети там с нянечками гуляют, песни поют!

Сережа замотал головой сильнее. Ипатьев потрепал Сережу по голове, затушил окурок о подошву и ушел со странным чувством, что его каким-то образом обокрали. Он успел дойти до мостика, когда выяснил, что спичек при нем нет, и, обшарив рубку, убедился, что придется тащиться в трюм.

Его вдавило в стену, и он услышал хруст собственного ребра. Следующий удар чьего-то локтя пришелся ему в живот, и он скрючился набок, взвизгнув от боли. Снизу тянуло жаром. Пробивая себе путь в людском потоке, он побрел по ступеням вниз.

Засаленные, набитые ватой матрасы занимались один за другим. «Выносите детей! Выносите детей!» – фальцетом кричал Синайский, таща на себе Черненко и волоча за руку рыдающую Шокину. Гороновский орал матом на Минбаха – они таскали еще не тронутые огнем матрасы, пытаясь построить из них заграждение перед той зоной, где лежали раненые («Несите ведра из параш, вылейте на один и поставьте боком, идиот вы ебаный!!!»). Кто-то страшно выл – это была Евстахова, она сидела, сжавшись в комок, Сидоров стоял над ней и тянул ее за обе руки.

– Да вставайте же! Ну вставайте же! – ныл он, а она мотала головой и бормотала в ответ:

– Огонь! Не могу огонь! – и снова заходилась сухим звериным воем, и тогда Сидоров бросил ее, сгреб какого-то мальчика под мышки и побежал наверх, и ноги мальчика тащились по полу, и один ботинок слетел с него, упав прямо рядом с Ипатьевым.

– Ботиночек потеряли, – зачем-то сказал Ипатьев – и увидел Сережу.

Тот стоял, уронив спички, перед горящими матрасами, и завороженно смотрел на пламя, шевеля губками. Ипатьев схватил его, взвизгнув от боли в ребре, и потащил, толкаясь, наверх, и все время, пока они пробирались по трапу, пока пытались разминуться с Жжонкиным, тащившим вниз пожарный рукав, пока пытались не затоптать поскользнувшуюся и упавшую Оганянц, Сережа болтался у Ипатьева на руках, как кукла, и еле слышно шептал что-то ему в ухо, а что – было не разобрать.

38. Все ясно

Матрасы лежали на полу в коридорах казанской больницы, и люди, которые лежали на них, стонали, или плакали, или читали, или разговаривали, и один такой человек схватил Сидорова за ногу и спросил:

– Жрать есть?

– Нет, – просто сказал Сидоров, и человек, с сожалением покачав головой, Сидорова отпустил. – Где главврач? – спросил Сидоров.

– Везде, – с ухмылкой ответил человек.

Синайский улыбнулся.

– А если поточнее? – спросил Сидоров.

– Кабинет его прямо, направо и направо, – услужливо сообщили с соседнего матраса. – А если вы ее увидите, так напомните, пожалуйста, что у Галямина к ней по-прежнему вопросики есть.

– Непременно, – сказал Сидоров и стал пробираться через матрасы следом за Синайским со странным чувством, что он всю жизнь пробирался через матрасы и будет пробираться через матрасы до скончания своего века, что жизненный путь его будет устлан матрасами.

На полпути Синайский развернулся и сказал:

– Надо уходить. Тут все ясно.

– Пришли – так уж поговорим, – сказал Сидоров мрачно. – Может, хоть марли выпросим.

Фамилия главврача была Коц. Сухая и большеглазая, она смотрела на Сидорова с Синайским, как на новоприбывших пациентов.

– Вы с ума сошли? – так и спросила она.

– Возьмите кого-нибудь, – сказал Сидоров. – Возьмите детей. Возьмите пожилых. Возьмите двадцать человек.

– А давайте я госпиталь вообще выгоню и всех возьму, – сказала Коц. – И сама уйду. Пожалуйста. Все хозяйство ваше.

– Возьмите десять, – сказал Сидоров.

– Прекратите, – сказала Коц, – ну что вы как на базаре.

И тогда Сидоров вынул из кармана пистолет и очень спокойно поднес его к виску.

– Хорошо, – сказал он, – тогда я сейчас застрелюсь.

– И меня застрелите, пожалуйста, – сказала Коц устало и села перебирать бумаги.

– Хоть марли дайте, – сказал Сидоров, опуская пистолет.

39

Отплыли от Казанска к ближайшей отмели, вывели баржу на берег, и Гороновский с Минбахом пошли проверять шов. За ними сбежал по сходням Зиганшин.

– Ну как? – спросил он.

– Хуяк, – сказал Гороновский.

– Паразиты, – сказал Минбах.

– Видите, – сказал Гороновский, – профессор Минбах говорит – «паразиты», значит, паразиты. Упомянуть некроз профессор Минбах не считает нужным, но я, если бы мне было позволено, непременно бы упомянул.

– Это опасно? – испуганно спросил Зиганшин.

– Радости никакой, – сказал Гороновский. – Скажите всем, кто может, на берег выходить, а я пойду своим распоряжения дам. И матросов мне пришлите, держать надо, сейчас трясти будет. Впрочем, это бесполезно.

Зиганшин быстро погладил баржу здоровой рукой.

– Пойдемте, Яков Игоревич, выходить надо, – сказал Синайский. Теперь, когда он нашел Сидорова, оставалось позвать Зиганшина и дождаться Гороновского.

– Я догоню, я сейчас, – бодро сказал Сидоров, – мне надо найти кое-что.

– Давайте, – сказал Синайский рассеянно, и, глядя на его мелкую походку, Сидоров вдруг впервые заметил, что шарообразная фигура профессора давно перестала быть шарообразной.

«Процедурная» была пуста. Пузырек, так хорошо спрятавшийся Сидорову в ладонь, успел приятно согреться. Пока он выбирал шприц и иглу, руки у него совершенно не дрожали, и в какой-то момент он с наслаждением показал Борухову кукиш – но все-таки выбрал не вену, а бедро. Ни протирать место укола, ни даже закатывать штанину смысла не имело; впрочем, подумав, он закатал штанину, сел на стул и принялся долго, внимательно стучать по шприцу. Наконец, из иглы брызнул крошечный фонтанчик, и Сидоров решил приступить к делу.

– Приступим к делу, – сказал Гороновский, плавно поднося к брюхе баржи скальпель, и баржу тряхнуло так, что Гороновский не удержался на ногах, и она вильнула хвостом, отметая в сторону Жжонкина, Каменского и еще двух матросов, и тяжело сделала шаг вперед, таща за собой сходни. Ругаясь последними словами, Гороновский пристроился поудобнее и собрался продолжить, но тут баржа занесла вверх ближайшую ящеричью грязную лапу, и он поспешил отшатнуться. Она шла, не разбирая дороги, ломая толстые старые деревья и мелкие молодые ветки, шла куда-то прочь от берега, и казалась отвратительной лишней жаброй черная рваная рана у нее на брюхе, и несся рядом Зиганшин, крича: «Лена, Леночка, девочка, ну чего ты?! Стой, Леночка, стой, Лена!!!» Тогда рванула бегом Евстахова, пытаясь перехватить баржу и зайти спереди, и скрылась на несколько мгновений за кустами, и баржа попятилась, и уже все решили, что баржа, разумеется, испугалась Евстаховой, – небось, что-то такое Евстахова ласково сказала барже, как-то так нежно улыбнулась, что та дала задний ход, – но секундой позже из-за кустов появилась и сама Евстахова, тоже пятясь и держа согнутые руки перед собой, и чулки ее были красными по колено, и это было очень страшно, но не похоже было, что Евстахова ранена. На Евстахову шел волчонок, тот еще сучонок, он шел и ревел, и одни глаза у него были, как чайные блюдца, другие – как уличные люки, а третьи – как часы на Спасской башне, а сам он был в высоту, как война, и пули матросов не брали его.

– Грунька! Мне страшно! Грунька! Мне страшно!.. – заорал Ганя, и тогда Груня одной ладонью закрыла глаза ему, а второй закрыла глаза себе, и маленький двуликий котенок принялся кусать волчонка за ноги. Волчонок завизжал, но не отступил. Тогда пациентка Речикова закричала:

– Ах ты ж сыночка, ах ты ж вот ты где! Ах ты ж детка моя, вот ты запропастился куда! – И все длинней становилось ее лицо, все больше зубов появлялось в ее пасти, и когда она пошла на волчонка, тень ее легла на дальний берег. Шерсть волчонка из серой стала черной от крови, волчонок завыл, но не отступил. И тогда на него бросилась Василиса, и из горла у волчонка хлынула кровь, а Зиганшин закричал:

– Наверх! Поднимайтесь наверх! Все поднимайтесь наверх! – потому что Лена снова пошла вперед, давя пучки мармеладных грибов и заросли шоколадных корзиночек, и белые с красным брызги разлетались у нее из-под брюха. Она шла и шла, а молоко делалось все глубже и глубже, и по мере того, как кисельные берега расширялись, Щукина все испуганнее металась по палубе с набитым ртом от одного ребенка к другому, сбивчиво повторяя:

– Дети! Нельзя столько сразу! Дети! Нельзя столько сладкого!..

Не ел только Сережа Кавьяр – он стоял с запрокинутой головой, глядя в пламенеющие небеса и шепча:

– Есть Боженька, есть Боженька, есть Боженька.

Послесловие

В 2005 году, то есть примерно шестнадцать лет назад, я узнала о том, что в 1941 году московскую больницу им. Алексеева (все еще известную как «Кащенко») эвакуировали водным путем на двух баржах – около 500 пациентов и около 100 человек медперсонала. Часть больницы к этому моменту уже была военным госпиталем, причем многие пациенты поступали с «контузиями». Баржи должны были доплыть только до Рязани и шли с пятидневным запасом продовольствия и медикаментов, но Рязанская больница сама готовилась к эвакуации и смогла принять лишь немногих пациентов. Тогда баржи пошли в Горький, но и там ситуация оказалась не лучше, и только в Казани местная больница согласилась принять странников. Эвакуация проходила невероятно тяжело – при постоянном недостатке медикаментов, еды, белья, с туалетами прямо в «отделениях», с пожаром и дизентерией и многим другим, что можно себе представить, учитывая состояние и специфику пациентов. Меня немыслимо тронул тот факт, что в условиях войны жители прибрежных сел и колхозов помогали баржам едой, – когда я думаю об этом, я чувствую, что человек действительно создан Господом по его образу и подобию.