Линор Горалик – Имени такого-то (страница 20)

Малышка стала поспешно пробираться в кухонную часть. Потом, в темноте кубрика, Гороновский приказал ей нести бинт и связал котенку лапы попарно. Котенок вопил и хныкал, из-под хвоста у него то и дело лилась вонючая жижица, и пришлось подложить под него полотенце.

– Из пипетки его поить? – вяло спросила Малышка.

– Я сам способен, благодарю, – язвительно сказал Гороновский. – Выходите быстро и свет старайтесь не впускать.

Утром пятницы тела Яны Нестеровой и пожилого пациента Амрамова вынесли на палубу и положили, завернув в брезент, туда, откуда человек из Рязанска забрал тело Кати Нестеровой двумя днями раньше. Еще через день Амрамову пришлось разделить брезент с Жуковой, и, когда их заворачивали, Зиганшин пробурчал:

– Хуже учений.

– Руки теперь при мне мыть будете, – сказал Гороновский Пиц. – Черт вас знает, как вы это делаете.

28. Леночка

Двигались медленно, и в какой-то момент Сидорову показалось, что сейчас баржа сядет на мель, – берег тут с обеих сторон был совсем отлогий, и над ним возвышался обрыв с голыми, припорошенными снегом печальными ивами.

– Да что ж он делает, – бормотал Зиганшин, не обращая на просительного Сидорова ни малейшего внимания, а глядя только на пробирающийся по реке в противоположную сторону буксирный пароход, – впаяемся же… Ну ублюдок… Я ему дорогу даю, а он… Ладно, это самое узкое место до Горьковска, сейчас разминемся, дальше бодрей пойдет, завтра к вечеру на месте будем… Ну дебил!

– Я, собственно, с чем… – сказал Сидоров. – Нам бы причалить.

– Куда причалить? – удивился Зиганшин.

– Деревни по берегам пошли, – сказал Сидоров. – А у нас всё, не дотянем мы еще сутки с лишним. У нас с едой всё. И воды надо. Нам бы надо было… И тела бы…

– Ублюдок! – заорал Зиганшин. – Я тебе дорогу даю!.. Не надо мне дорогу давать!.. Я же…

И тут Сидорову вдруг сделалось очень больно и очень жарко. Боль была тупая, сильная, болел левый бок, и Сидоров все пытался сделать так, чтобы боль исчезла, и не мог, а жар шел откуда-то снаружи – страшный. Перед глазами была спина Зиганшина – Зиганшин почему-то тоже лежал на боку, стонал и матерился, но сумел подняться на ноги первым и произнести какие-то ужасные слова. Баржу качало влево-вправо и вправо-влево, и Сидорова тут же затошнило. Буксир пылал – весь, целиком, – и от него отваливались куски.

– Ах ты ж мать твою! – прошипел Зиганшин.

– Что это было? – спросил Сидоров растерянно.

– А хер я знаю! – рявкнул Зиганшин. – Бомба неразорвавшаяся! Мина! Помолчите вы пять минут! Ее ранило, вы что, не чувствуете?

Только тут Сидоров заметил, что баржу крупно трясет. Зиганшин медленно вел дрожащее судно вперед, шевеля губами; по широкой дуге он обогнул пылающий буксир и постепенно вывернул вправо, на мелководье. Жжонкин уже сбрасывал штормтрап, и через две минуты Зиганшин, стоя по грудь в ледяной ноябрьской воде, бормотал, стуча зубами:

– Ну давай, девочка моя, ну давай, моя хорошая, ну иди сюда, – и гладил дрожащий бок баржи, и пятился, и наконец, баржа медленно, медленно, тяжело переваливаясь, пошла за ним, оскальзываясь на восьми кривых, тяжелых, покрытых илом лапах и волоча по песку огромное щучье брюхо, и тяжело рухнула на песок, и стал виден застрявший в брюхе огромный, в полметра, кривой стальной осколок, из-под которого толчками хлестала кровь. Песок быстро окрашивался в ярко-желтый цвет.

– Да спускайтесь же вы, блядь, кто-нибудь! – заорал Зиганшин.

Гороновский сбежал по сходням и отодвинул Зиганшина в сторону.

– Идите оденьтесь в сухое, – сказал он, – никому вы с пневмонией не нужны. И найдите мне доктора Минбаха – он или с медсестрами любезничает, или с детьми гимн распевает. И Гольца найдите. И… А, не надо, это Минбах сгоняет, просто пришлите Минбаха.

Через пять минут Зиганшин вернулся, неся папку с веткартой баржи и учебник Поплавского «Анатомия и патанатомия крупных земноводистых судов». Гороновский неожиданно поблагодарил его за учебник и в ожидании Минбаха принялся быстро листать, но в ответ на попытку сунуть ему в руки веткарту баржи злобно рявкнул:

– Где карту заводили, туда и обращайтесь!

Минбах пришел напуганный – он не любил делать то, что не умел, – и тут же поставил вопрос об обезболивании.

– Что? – с наслаждением поинтересовался Гороновский. – В каком, извините, объеме?

– Хотя бы местное, – сказал Минбах и тут же сник.

Скальпели едва брали толстенную кожу, от рыбного запаха делалось дурно. Заканчивали в темноте, под свет двух костров, оскальзываясь на залитой кровью чешуе.

– Нате, на память, – сказал Гороновский Зиганшину и протянул извлеченный осколок, но Зиганшин сморщился и отпрянул.

Зашивали вымоченной в спирте суровой ниткой, вдетой в сапожную иглу, найденную у боцмана Каменского и хорошо прокаленную в огне, пока Евстахова, Гольц и Зиганшин кряхтели, навалившись барже на кончик хвоста и безуспешно пытаясь уберечь ладони от острых, как ножи, краев чешуи. Очищенный стебель камыша обмотали марлей, и Гороновский, разведя йод с кипяченой водой в миске, принялся смазывать шов. Баржа затряслась, над палубой закачались верхушки кранов, Евстахову отбросило в сторону.

– Повезло, – сказал Гороновский, – полметра до органов.

Зиганшин, в отблесках костров выглядевший на десять лет моложе и в два раза испуганнее, чем днем, напряженно спросил:

– А так что?

– А так ничего, – сказал Гороновский. – Селедку ели? Чистое мясо там. Полежать только надо, отдохнуть хоть дня три-четыре.

– Три-четыре? – в ужасе выдохнул Сидоров, уже полчаса бродивший вокруг в томном ожидании: надо было скорее потушить костры; пока костры горели – баржа была сидячей мишенью для «хуммелей», но сейчас ему стало не до костров. – Три-четыре?! А есть мы что будем?!

– Село в двух километрах, – сказал Зиганшин ледяным голосом. – А плыть она не будет. Я никуда не поплыву.

Гороновский снова стал тыкать в шов тампоном. Баржа приподнялась и попыталась пройти несколько шагов. Зиганшин помчался вперед.

– Стой, Лена! – кричал он. – Стой, Леночка, стой, моя девочка, нельзя! Ляг, ляг, лежи!..

Баржа покорно и тяжело опустилась на брюхо, с треском ломая мелкие околоводные камыши. В трюме Борухов тяжело упал на больную ногу и выругался.

29. Маслица немножко

И тогда Малышка заплакала. Плакала она в последнее время постоянно, и Сидоров замечал, как она размазывает слезы по щекам даже во время кормления пациентов, но сейчас это было очень кстати – вернее, было бы кстати еще тридцать секунд назад, если бы Тютюнин промолчал. А теперь они стояли стеной, эти бабы с цепляющейся за юбки малышней и старики с костылями, и смотрели глазами, ставшими совершенно непрозрачными, и непонятно было, на кого они смотрят – на Тютюнина, или на Сидорова, или на рыдающую, подвывающую Малышку, или на покачивающуюся от слабости Оганянц, как всегда, прикрывающую рот ладонью, и надо было уходить ни с чем, но уходить было нельзя.

Брать Тютюнина было ошибкой, и эту ошибку допустил он, Сидоров, он настоял. Совет держали в трюме два часа назад – он, Малышка, Синайский. У боцмана в хозяйстве нашлись две пары санок, одни почему-то детские, и как возвращаться, если повезет, было понятно, а непонятно было – повезет ли. Взяли с собой все пряники, что оставались на барже, – менять: в наволочке болтались килограмма полтора-два небольших обломков последней недоеденной табуретки. Решено было просить муки, из которой можно варить похлебку, а вообще – что дадут. Сначала Сидоров собирался идти один, но Синайский сказал: «Вы не настолько жалобный», – и решено было дать Сидорову в команду двух пациентов: всегда молчащего Тютюнина – за его способности, и Оганянц – за ее пугающие, ноющие скороговорки, а еще – вечно плачущую Малышку. Тютюнина выбрал Сидоров, тот мог тихонько подсказать Сидорову кое-что; с Оганянц договорились, что если будет надо – Сидоров подаст ей знак. Вместо этого Оганянц, как Сидоров ни моргал и ни толкал ее в бок, в страхе зажимала себе рот ладонью и отводила от баб глаза, зато большой, костлявый Тютюнин, от которого во время индивидуальных бесед и двух консилиумов Синайский не мог добиться почти ни слова, выступил на ура.

– Так что вот, – говорил Сидоров и чувствовал, что вообще не понимает, с кем говорит, вообще не знает, слышит ли его кто-нибудь или просто смотрят на них эти чужие люди, сложившие руки на худых животах, – так что вот, больше нам надеяться не на кого, товарищи, понимаете? Вот мы пряники принесли, а больше у нас ничего нет. Помогите, пожалуйста, больным, баржу у нас ранило – это я уже говорил, – так бы мы, может, до Горьковска и впроголодь как-то, но теперь еще дольше, но это я уже говорил, – и Сидоров замолчал, не зная, что сказать еще, и они тоже молчали, и вдруг у него появилось чувство, что это хорошее молчание, что еще немножко – и повезет, и покатят они с непустыми саночками обратно, развеселится сердце, и он еще раз ткнул Оганянц локтем в бок: поднажми, училка! – но та только дернулась и стала жевать варежку, и тут вдруг басом загудел Тютюнин, и Сидоров обмер и замахал на него руками, но было поздно:

– Я же вижу – вот у тебя картошка есть! Подпол весь в картошке! Ну подсоби, пропадем мы! – гудел Тютюнин, тыча пальцем в бабу, замотанную тремя платками, один поверх другого. – А ты, старый, дай мучицы, пожалей убогих, мы тебе пряничка дадим, у тебя есть, тебе Господь зачтет! Есть у тебя мучица, я вижу! А ты – у тебя же…