Линор Горалик – Имени такого-то (страница 14)

– А я в этом вашем Мюнхене учился, – огрызнулся Синайский. – Что, не знали? И в Вене учился. Русское психоаналитическое общество – вы вообще слышали про такое?

Борухов притих.

– Молчите? – язвительно прошептал Синайский. – Не слышали. Я вас в два раза старше и в два раза умнее, и такое повидал… Да если бы я стал с вами писать… Я не читал, а я вам скажу: у вас там все – писк кошачий небось.

– Вот и пишите! Перепишите все! – прошептал Борухов. – Ну давайте же!

Синайский тяжело дышал.

– Яков Борисович, Илья Ефимович, почти закончили тут, надо ваши кабинеты идти собирать, – крикнула Малышка от двери столовой.

– Идем, идем, я Якову Борисовичу помогу, Яков Борисович старенький, ему одному тяжело! – насмешливо отозвался Борухов.

Синайский посмотрел на него злобно.

– Идемте же, – тихо сказал Борухов, – договорим.

– Нечего тут договаривать, – прошептал Синайский, но пошел за Боруховым к себе в кабинет, а в кабинете тут же отвел Борухова к окну и продолжил шепотом: – И что мы потом будем с этим делать? Это же камень на шее, вечный ужас. Прознают или, хуже того, найдут. Вы понимаете вообще?..

– Передадим туда, – сказал Борухов, улыбаясь страшно, похоже на оскал лисы Василисы.

Синайский задохнулся.

– Да вы полностью ненормальный, мой хорошенький, – сказал он. – У вас вон глазки того. Куда-а-а-а?

– Да написано же – «Мюнхен, 1942», – сказал Борухов, продолжая скалиться.

– Да что напи-и-и-и-исано? – зашелся Синайский. – Да мы вообще знаем, что это за херотень вы там за шкафом выковыряли?!

– Мы их через полгода разобьем, этих скотов, – сказал Борухов очень серьезно. – И там будут нормальные люди.

– То-то мы от них на барже драпаем, – прошептал Синайский прямо Борухову в ухо, обдавая его запахом старческого дыхания.

– Синайский, – сказал Борухов. – Вы же только что сказали – вы там учились. Вы же всё понимаете. Это просто временное помешательство. Помешательство каких-то людей. Но не может же оно быть у всех поголовно. У нас же вот… Есть же вы и я.

– Борухов, – спросил Синайский очень ласково, – у вас семья есть?

– Я детдомовец, – сказал Борухов. – А так нет, не женат.

– А у меня уже все умерли, – сказал Синайский. – Это хорошо.

– Ладно, – сказал Борухов, – забудьте про Мюнхен. Давайте писать. Важно же писать. Все будет по-вашему, переписывайте, как решите. Но писать надо, и вы это знаете.

– Во что вы меня втягиваете, Борухов, а? – жалобно прошептал Синайский.

– А ни во что, – весело прошептал Борухов. – Вы сами хотите – аж сил нет. – И пошел прочь из кабинета, весело приговаривая: – Укольчик ебнем… Повязочку новую прихуячим…

18. Пора уже

Под конец заколотили крест-накрест выбитые окна детского отделения, хотя это было дело бесполезное, символическое. Совершил последнюю ходку меньший из грузовиков, отправились в путь построенные колонной ходячие под предводительством Гольца, Малышки и Витвитиновой и под охраной санитарок, пешком вернулся с причала Гороновский – лично проконтролировать перевозку своего хирургического хозяйства и в очередной раз насмерть разругаться с Сидоровым из-за того, что все погружено на подводу в неправильном порядке. В подводу была запряжена лиса Василиса, и Райсс делалось дурно при мысли о выражении лица капитана Зиганшина, когда он, собственно, увидит лису, о которой до сих пор не было сказано ни слова. «В худшем случае отпустим», – подумала она с неприязнью, потому что отпускать лису очень не хотелось, а представлять себе, как лиса поутру перебегает через Большевистскую и чешет в сторону ГорОНО, не хотелось вдвойне.

Стемнело окончательно, но это, если учесть лису, было даже на руку. Так или иначе, ждать больше было нельзя.

– Сутеева, хватит, спускайтесь, – раздраженно крикнул снизу Сидоров, – пора уже!

– Сейчас, сейчас! – крикнула Сутеева. Видно было, что она тянет изо всех сил, почти висит на своей удочке, но растворяющаяся в небе леска не поддавалась.

– А ну слезайте давайте! – заорала водительница грузовика. – Уеду и тут брошу!

– Ну дайте ей две минуты, – брезгливо сказала Щукина, – что вы в самом деле? От мужа все-таки. А вдруг там ловить не будет.

– От мужа ей, значит, – повторила водительница и очень внимательно посмотрела на Щукину, а потом добавила: – Полминуты еще жду, потом еду. Не посмотрю, что горбатая, пешком со всеми пойдет.

– Есть! – крикнула сверху Сутеева. – Есть! – и тут же разочарованно добавила: – Обрывок только…

Тут уже не выдержал Сидоров:

– Настасья Кирилловна, имейте совесть, немедленно идите вниз! Из-за вас стоим!

– «Имейте совесть», блядь, – пробурчала водительница у Щукиной из-за спины. – А вот под зад пинком.

– Простите, мы вас чем-то обидели? – спросила Щукина, резко оборачиваясь.

– Ну что вы, – сказала водительница вежливо, – чем вы могли меня обидеть? Я просто все думаю – как вы тут работаете.

– Тяжело, конечно, – сказала Щукина. – Не то, что медикаментов – еды не хватает. Но что делать – мы справляемся как-то… Вот сейчас бы баржу пережить…

– Медикаме-ентов… – со сложной интонацией протянула водительница. – Я вот и спрашиваю: как вы тут работаете?

– Я вас, кажется, не понимаю, – настороженно сказала Щукина.

– Да все вы отлично понимаете, – сказала водительница. – У меня тут мужа, знаете ли, лечили. В Казанске лечили. Он, понимаете, во время гимна засмеялся. Так его пять лет ваши коллеги лечили. В Казанске. Совсем вылечили. Он теперь очень здоровый.

– Мы не Казанск, – тихо-тихо сказала Щукина, предварительно оглянувшись.

– Это вопрос времени, – усмехнулась водительница. – Я разве что? Я же говорю – муж теперь совсем здоровый, вообще не смеется, вылечили, молодцы. Мы ехать будем или мне самой валить?

Щукина отошла к большим саням. Сидоров уже подсаживал в грузовик Сутееву, сжавшую губы в ниточку и только мотавшую головой в ответ на его расспросы, что было в добытом клочке письма, но глаза у нее были сухие. Водительница грузовика докурила, вскочила в кабину, грузовик дернулся и пошел. Остальным предстояло сопровождать в темноте Василису и тянуть детские санки с мелкой поклажей; время шло; Сидоров внезапно вспомнил, что оставил на столе в ординаторской зажигалку; Райсс понадобилось поправить сползший носок внутри сапога. Наконец, Гороновский не выдержал.

– А ну задвигались, – сказал он и, взяв валявшуюся возле постамента с бюстом основателя больницы доску, кое-как заколотил центральную дверь.

Сани и санки зашкрябали по асфальту, едва покрытому тонким слоем свежего снега. Лапы Василисы почти не оставляли следов.

Гороновский дал им отъехать.

Установки ПВО лежали у стены кухонного флигеля, возле вытяжек, там, где потеплее. Он прикончил каждую одним выстрелом, упирая ствол под самое дуло, туда, где на вздохе приподнималась и опадала серая, грубая, поросшая черной щетиной шкура. Густая темно-желтая кровь медленно полилась на снег.

19. Понаписа-а-а-али

– А я думал, вы только психов лечите, – с неприятной усмешкой сказал Зиганшин, – а вы вон зоопарк развели.

– Мы, если надо, и вас вылечим, не беспокойтесь, – раздраженно сказала Райсс. – Что случилось? Зачем вы меня выдернули? Вы знаете, что у нас внизу творится?

– Меня ваше внизу не касается, – тут же окрысился Зиганшин. – Вы меня этим не пугайте! Я и так им разрешил по палубам шататься!

– Не шататься, а прогулки, – устало сказала Райсс. – Вы что хотите – чтобы люди в этом ужасе три дня просидели? И про трудотерапию к вам сегодня старший медбрат придет говорить. Будем палубы мыть и еще что-то надо придумать.

– Прямо уж палубы мыть? – заинтересовался Зиганшин.

– Это вы с медбратом Сидоровым решите, – сказала Райсс. – Людям дело нужно, иначе они с ума сойдут.

Зиганшин заржал, показав хорошие белые зубы с двумя золотыми коронками. Райсс посмотрела на него, как на глупого школьника.

– Ладно, – сказал Зиганшин, – пойдемте.

В машинном отделении было жарко, и Райсс, грешным делом, благостно подумала, что хотела бы остаться здесь одна, в тепле, пусть и в адском грохоте, хотя бы на пять минут. Очень сильно пахло одновременно зверьем и машинным маслом – и от этого запаха, запаха отцовского гаража, на секунду она растерялась, но Зиганшин уже совал ей в руки распухшую серую папку с завязками, из которой норовили вывалиться разрозненные листки. Папку, впрочем, Зиганшин тут же забрал обратно и принялся копаться в листках, стоя на одной ноге и подставив под папку колено, не нашел, что искал, и проорал:

– Покажу!!!

Райсс не поняла, но пошла, стараясь не задевать трубы и рычаги и чувствуя, что без ссоры сейчас не обойдется.

Зиганшин остановился у динамо-машины и показал на кожух, и сначала ей почудилось, что тонкая, нежная, как у ангорской кошки, шерсть кожуха шевелится от теплого воздуха, но, наклонившись ближе, она с отвращением разглядела, что среди роскошного меха кишат отвратительные полупрозрачные насекомые, крошечные, с игольное ушко; время от времени кожух страдальчески дергался, и тогда к ровному гудению динамо-машины примешивался резкий неприятный звук.

– Керосином мыл! – проорал Зиганшин прямо Райсс в ухо. – Еле шампунем отмыл потом! Три раза вычесывал! Хуже немцев, твари!

Дальше была какая-то длинная, покрасневшая и раздувшаяся труба, выходящая из парового котла, – с очевидными признаками острого колита – и плохо, явно наспех загипсованный рычаг пожарного насоса («Будет пожар – все сгорим, а трогать не дам!» – проорал Зиганшин), и манометр парового котла, почти на пятую часть наполненный бледным, густым гноем, с лапкой стрелки, судорожно расчесывающей покрытый мелкими язвочками серый морщинистый циферблат.