Линор Горалик – Имени такого-то (страница 13)

– Переживем, – сказал Гольц. – Три дня как-то переживем. Нам бы живыми довезти, а там будем в чувства приводить, – и прибавил с усмешкой: – Представляю я себе лицо Андрея Александровича во время нашего сегодняшнего отчета.

– Андрей Александрович может вообще отказаться ехать и пациентов везти, – сказал Сидоров и тоже невольно улыбнулся.

– Неисполнение приказа в военное время, как же, – ухмыльнулся Гольц, и Сидоров подивился точному совпадению фраз и уже хотел спросить Гольца, умеет ли тот рисовать, потому что не помешало бы к вечернему собранию хоть как-то набросать план этих самых трюмов, а сам Сидоров был к таким вещам категорически неспособен, но тут два человека возникли в конце тупика, два человека в синих пальто, и направились аккуратными походками прямо навстречу Гольцу и Сидорову, и в руке одного человека был булыжник, а в руке другого пистолет, и этот пистолет медленно поднимался.

Сидоров пискнул и поднял руки идиотским жестом, как в кино. Гольц замер.

– Кошелечки попрошу, – очень вежливо сказал человек с булыжником. Зрачки у обоих этих людей были крошечные, и Сидоров сразу понял, что растворено у них в крови, и на секунду позавидовал страшной завистью.

– Мы врачи, – сказал Гольц. – Мы идем в больницу спасать пациентов. Немедленно пропустите нас.

– А мы простые советские граждане, рабоче-крестьянский класс, – весело сказал человек с пистолетом. – Идем завтракать. Только нам денежки нужны. Вот и нас спасите заодно.

Пистолет в его руке мелко подрагивал. Гольц помолчал, а потом сказал:

– Кошелек у меня в нагрудном кармане пиджака. Оружия нет. Сейчас я суну руку за пазуху…

– Это лишнее, – сказал человек с булыжником очень вежливо. – Я сам. Я деликатненько.

И тут вдруг Сидоров услышал собственный голос – совершенно отдельный от него, от Сидорова, парализованного ужасом; словно кто-то, не имеющий к Сидорову никакого отношения, открыл сидоровский рот и теперь визжал чужим, не-сидоровским визгом страшные слова, и слова эти были – про рабоче-крестьянский класс, и про министерство, и про баржу, и опять про рабоче-крестьянский класс, и опять про баржу, а потом Сидоров почувствовал, что голова его словно разлетается на куски, и быстро приблизился асфальт, и стало темно.

– …Шрам будет? – слабым голосом спросил он, чтобы что-нибудь спросить, но проблема шрама совсем не волновала его, он был парализован ужасом, ужас был сильнее даже лютой головной боли, такой боли, что казалось, будто сейчас из черепа вывалятся наружу глаза.

– А вы хотите шрам? – тут же поинтересовался Гороновский. – Шрамы в наше время дорогого стоят. Соглашайтесь, я вас Минбаху отдам зашивать.

Минбах, менявший здесь же, в процедурной, катетер у маленькой анорексички, немедленно надулся, но промолчал.

Гольц, стоявший тут же, опершись на цинковый столик, усмехнулся:

– Соглашайтесь, Яков Игоревич. Шрам на виске – все девушки ваши будут.

«Отпустите меня, – в ужасе подумал Сидоров. – Отпустите скорее, мне все равно. Мне надо сказать ему… Я не знаю, кто это визжал. Я не понимаю, чей это был голос. Это не я, я… Я кандидат в члены партии! Господи, отпустите меня скорее, мне все равно, мне надо…»

– Представляете себе, – сказал Гольц, внимательно глядя на Сидорова. – А я-то хорош: даже заявление в милицию написать не смогу. На вас, Яков Игоревич, вся надежда.

– Почему? – вяло поинтересовался Сидоров.

– Поверите – от шока память отшибло, – сказал Гольц, не отводя глаз. – Как они подошли, пистолет наставили – помню. А дальше – ничего не помню, и лиц не помню. Пальто вроде синие были. Или один в шинели был?

Сидоров вдруг почувствовал, что в животе у него развязывается очень тугой узел, и часто заморгал.

– Нежные какие, – сказал Гороновский. – У одного память отшибло, другой сейчас от боли расплачется. Терпите, Сидоров, я почти закончил.

– Я терплю, терплю, – сказал Сидоров и шмыгнул носом, и потом, в коридоре, открыл было рот что-то сказать Гольцу, но Гольц мигом заговорил о том, что в кошельке-то было все, что осталось от зарплаты, и у кого бы теперь перехватить, и не устроит ли ему Сидоров выступление в качестве девочки на шаре, и засмеялся, и куда-то убежал, и проехала мимо каталка с заплаканной анорексичкой, и Сидоров бездумно пошел за этой каталкой, все пытаясь представить себе эту девочку с катетером в желудке на матрасе в холодном душном трюме и зачем-то ежесекундно трогая пальцами повязку на голове, которую велено было не трогать.

…Медсестры убирали инструменты, но Минбах не уходил – стоял, засунув руки в карманы халата и перекатываясь с пятки на носок, смотрел, как Гороновский моет руки, и молчал.

– Страшные люди! – вдруг сказал он. – Это же совсем надо совести не иметь! В военное время!..

Гороновский хмыкнул.

– В такое время, ну не знаю, котенка не обидишь! – сказал Минбах осторожно.

Руки Гороновского на секунду перестали двигаться под струей воды, а потом задвигались опять.

– Вы любите животных, Андрей Александрович? – спросил Минбах. – Я вот люблю. Особенно котят.

– Мария Юрьевна, подайте мне полотенце, – сказал Гороновский.

– Идите, Мария Юрьевна, я сам подам, – сказал Минбах. – И все идите, нам с доктором Гороновским надо поговорить.

Процедурная опустела.

– И о чем же нам надо поговорить? – язвительно поинтересовался Гороновский.

– О котятах, – тихо сказал Минбах. – Вы меня недооцениваете, Андрей Александрович, вы постоянно меня недооцениваете, а я не дурак.

– Я оцениваю вас, Аркадий Владимирович, с большим вниманием, – сказал Гороновский. – Вот сейчас я оцениваю ваше состояние как опасное. Вы говорите о каких-то котятах. Вас что, тоже булыжником по голове стукнули?

– Между прочим, если я сообщу… – прошептал Минбах. – Опыты на пациентах! Вы заигрались, Андрей Александрович! А могли бы довериться мне! Я хороший хирург, у меня на счету шесть ампутаций в полевых условиях, между прочим! А если я сообщу… Вы меня постоянно недооцениваете! Начните дооценивать меня, Андрей Александрович!

– Во-первых, я понятия не имею, что за бред вы несете, Минбах, – равнодушно сказал Гороновский. – А во-вторых, ничего вы никому не сообщите. Хирург вы плохой, руки у вас глупые, но уж что-что, а вы не стукач.

17. Через полгода

На упаковку игрушек времени было всего ничего: тридцать минут, пока младшая группа гуляет в саду. Быстро покидали в наволочки куклу-матроса, и баржу «Грузия», и старого, очень залюбленного и очень грязного ватного зайца в русской рубахе, которого давно пора было выкинуть, да только не обошлось бы без скандала, и, вообще, этот заяц не раз помогал нянечкам в их несладкой работе. Запихнули кое-как в отдельную, тут же треснувшую наволочку большущего медведя с забинтованной лапой и давно ставший его личной принадлежностью набор «Юный доктор», за который часто шли неравные бои (в них обычно побеждала разговаривающая исключительно матом, несмотря на все усилия и угрозы, огромная, как паровоз, Света Черненко, после триумфа начинавшая грозно гудеть на всю столовую, где теперь, после бомбежки, пришлось расположить почти целиком детское отделение, сдвинув столы впритык друг к другу: «Укольчик ебнем… Повязочку чистую прихуячим…»). Разлетевшиеся по полу конструкторы кое-как собрали и ссыпали вместе, и Борухов пошутил, что эта конкретная наволочка составит счастье Сичинавы с его компульсиями. Нянечки, которым помогали несколько пациенток, включая Речикову и Оганянц, бегали туда-сюда, вытаскивая во двор то, что уже было худо-бедно упаковано, и каждый раз, когда никого не оказывалось рядом, Синайский принимался яростно шептать, а Борухов пытался отвечать ему, но отвечать Синайский не давал – перебивал на полуслове и шептал, шептал, шептал, не мог остановиться:

– …даже не безумие, а какое-то… Какое-то полное безумие! Зачем вы мне это рассказали? Я ничего об этом не хочу знать!

– Хотите! – тихо прошептал Борухов. – Хотите. Послушайте, Синайский, мы же действительно могли бы…

– Не хочу! – горячо зашептал Синайский. – Не хочу и не хочу! Откуда вы знаете, что это? А вдруг это кто-то подложил? А вдруг это провокация? А вдруг это кто-то подложил?

– Ну кто? Ну кто? Ну кто? Ну как? На немецком напечатал и подложил? – шептал Борухов, и они пережидали появление очередной нянечки, и запихивали как попало в сетку мячи и мячики, и Синайский снова начинал:

– Какое-то чистое безумие! Да вы понимаете, что будет, если… Илья Ефимович, дорогой, сожгите вы! Не везите с собой! И меня не просите, не буду я с вами…

– Да вы хоть прочтите! – умоляюще шептал Борухов. – Вы хоть прочтите, что я успел! Послушайте, Синайский, мне же и в голову не приходило вас подключать, но эта книга…

– Книга! – чуть не вскрикнул Синайский, и одна из санитарок, таскавших вещи, оглянулась, и Синайский быстро сказал:

– Книжки, книжки не забудьте! – хотя детские книжки все уже были погружены, и санитарка, пожав плечами, отвернулась. Борухов снова зашептал:

– Вы прочтите… А потом не захотите – и не надо…

– А я уже сейчас не хочу! – шептал Синайский. – И я уверен, что у вас плохо все написано! Вы советский врач! Диалектика, да? Воспитание коллективом, да?

– Издевайтесь, сколько хотите, – обиженно зашептал Борухов. – За идиота меня держать можете, а только тем более прочтите, я же вижу – вы хотите. И вообще, я советский врач, а вы, извините, какой?