Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 96)
ГОРАЛИК. А можно поговорить про объективные обстоятельства и субъективное ощущение признания – и про премии тоже?
ВЕДЕНЯПИН. Это, конечно, смешной и слегка неприличный разговор. Знаете, когда-то давным-давно мы разговаривали на эту тему с Сергеем Гандлевским, и он предложил военную классификацию: лейтенант, капитан, майор и так далее. Так вот, в 1980-е годы я был, вероятно, лейтенантом, а к концу 1990-х, отчасти за выслугу лет, отчасти потому, что стал все-таки лучше писать, думаю – майором. Но всерьез что-то изменилось (и субъективно, и объективно) примерно к середине-концу 2000-х. Участвуя в каком-нибудь очередном фестивале или общем чтении, я вижу, сколько людей не просто что-то слышали про меня, а – и это, честно говоря, не перестает меня удивлять – на самом деле читали мои стихи. Как вы догадываетесь, Линор, я говорю, конечно, о том, что называется «широкой известностью в узких кругах». О всенародной славе речь пока не идет. Тут, пожалуй, важнее другое: участвуя в последнее время в круглых столах на разные «художественные» темы или ведя свои семинары для молодых авторов, я замечаю, что действительно больше знаю, чем они. И не просто больше знаю, а могу точнее про это сказать. Это совсем недавнее чувство.
ГОРАЛИК. Что, кроме этого чувства, дает работа с молодыми авторами?
ВЕДЕНЯПИН. Разумеется, никакой кузницей кадров я не занимаюсь. У меня два мотива. Первый: с благодарностью вспоминая семинар Аркадия Акимовича Штейнберга и другие семинары и студии, в которых я в молодости участвовал, я понимаю, что должны быть такие места, куда юный (а иногда и не очень юный) автор может прийти, чтобы побыть с теми, кого интересуют сходные вещи. Что-то обсудить. Задать какие-то вопросы. Ведущий может быть получше или похуже, но общение такого рода бесценно само по себе, по-моему. Это первая причина, почему я согласился вести такой семинар. Вторая – это уже ответ на вопрос, что это дает мне. Благодаря этому занятию я многое для себя сформулировал точнее. Как вы прекрасно знаете, самый лучший способ что-то выучить – начать это преподавать. Эти семинары ставят меня перед необходимостью быть в форме и уметь что-то внятное сказать, просто чтобы не осрамиться. Мой коллега по институту журналистики и литературного творчества, переводчик и поэт Владимир Борисович Микушевич, в одном разговоре сформулировал свою задачу как руководителя подобного мастер-класса так: «Моя главная цель в том, чтобы человек бросил писать». Радикально. Я так жестко не формулирую. По-моему, путь поэта – это судьба. Тут как с влюбленностями, женитьбами. Это судьба. Я не думаю, что моя ненавязчивая интервенция в область чужих попыток создать что-то «художественное» может быть разрушительной и решающей.
ГОРАЛИК. Мы подошли к 2000 году. Что происходило с вами в этот момент? В каком состоянии вы были?
ВЕДЕНЯПИН. В каком-то непонятном. Я уже говорил, что довольно остро переживал наступление нового тысячелетия. Я чувствовал, что какой-то этап моей жизни завершается.
ГОРАЛИК. Тексты, книжки?
ВЕДЕНЯПИН. Да. На фоне всяких личных (и общественных) событий и переживаний писались какие-то стихи. В 2002 году в издательстве ОГИ вышла моя книжка «Трава и дым». Это было важно. Была презентация в клубе «Проект ОГИ» в Потаповском переулке. Я все свои стихи помнил наизусть и прочитал все 42 стихотворения, не глядя в книжку. Внешне все было весьма успешно, послушать меня пришло много народу, но внутренне это было совершенно не успешно, потому что я неправильно читал, был слишком зажат. Только несколько стихов мне удалось прочитать хорошо, а остальные, мне кажется, звучали хуже, чем могли бы. Так или иначе после выхода этой книги начался другой этап моих отношений с литературным сообществом, что-то произошло. Вообще-то, начало 2000-х – трудные для меня времена и вместе с тем очень наполненные. Я это понимал тогда и понимаю сейчас. Благодаря определенным событиям я оказался выбитым из привычного ритма и выброшенным в такие области, в которых еще не был. В 2002, 2003 и 2004 годах было написано не так много стихов, но все написанное было для меня существенным. Я чувствовал, что что-то меняется, что-то со мной не просто как с человеком, а именно как с художником происходит, я определенно чувствовал какую-то «рубежность». Из интересных переводных работ я, кажется, в 2005 году, сделал короткий и чрезвычайно симпатичный роман «Утц» Брюса Чатвина, писателя, которого в Англии знают все, а у нас здесь почти никто. Он вышел сначала в «Иностранке», а пару лет назад отдельной книжкой. От перевода стихов я отказывался все более и более решительно. А в последние годы – и от перевода прозы. Что-то надломилось во мне. Я понимаю, что это благородный и – по крайней мере перевод прозы уж точно! – полезный и нужный труд, но не могу, прямо до дрожи… Ну вот, а в 2009 году я написал книжку, если можно так сказать, памяти моего детства, памяти 1960-х и моих родных. В ней есть и проза, и стихи. И даже фотографии.
ГОРАЛИК. Как возникла идея ее написать, как это сложилось?
ВЕДЕНЯПИН. Помните, я говорил, что принадлежу к людям, для которых самое главное время их жизни – это раннее детство. Ну а кроме того, почти все мои старшие родственники – а самые близкие буквально все – умерли: сначала бабушка, потом отец, потом няня, потом мама. Мы с сестрой часто говорили о прошлом, что-то вспоминали, и как-то раз она сказала: «Напиши что-то памяти родителей». И я подумал, что это было бы правильно. То, что это не должна быть многостраничная семейная сага, мне было понятно с самого начала, ну а как это будет выглядеть в частностях, да, честно говоря, и в целом, я не очень понимал. Так или иначе я решил попробовать и довольно быстро написал сколько-то там страниц. В предисловии к журнальной публикации отрывков из моей книги «Между шкафом и небом» я пишу следующее: «Представьте, что вы с приятелем гуляете по лесу и вдруг видите что-нибудь замечательное, например сноп лучей в конце просеки. Ваш спутник о чем-то увлеченно рассуждает, уставясь себе под ноги, а вам не терпится „поделиться“. Что вы сделаете? Скорее всего, просто укажете рукой и скажете: „Смотри“. Эта книга – что-то вроде такого киванья-тыканья. Записки (о том, чего, и тех, кого почти не осталось на свете), фотографии и стихи, в сущности, призваны исполнить одну и ту же роль стрелок-указателей. Куда и на что они указывают? А на что, „дивясь божественным природы красотам“, указываем мы, тыча пальцем в солнечное окно в раме берез, елок и сосен? Собственно, на эти солнечные лучи, березы, сосны и ели. Хочу ли я тем самым сказать, что комната в квартире 13 дома номер 19 по Ульяновской улице и собравшиеся в ней, допустим, 31 декабря 1963 года пять человек так же хороши, как этот лесной вид? Хочу. Во всяком случае, „конфигурация“ этих людей вместе с приютившим их пространством были таковы, что некий особенный свет приходил и стоял в этой комнате. Ольга, сестра (кажется, немного разочарованно), спросила, почему большая часть „воспоминаний“ не выходит за пределы первых десяти-двенадцати лет моей жизни. Наверное, это произошло по двум причинам. Первая: по-моему, „душа“ семьи помещалась в определенном „теле“, состоявшем из вполне конкретных людей, особым и тоже вполне конкретным образом связанных между собой и с окружавшим их не менее конкретным местом-пространством. Переезд в новую квартиру и расставание с бабой Нюрой все очень сильно нарушили. А в 1973 году, после смерти бабы Ани, семьи, о которой я пытаюсь рассказать, не стало. Вторая причина заключается в том, что я и вправду старался,
Книжка была опубликована издательством «Текст» и – к моему искреннему удивлению – признана лучшей поэтической книгой года по результатам голосования нашего славного писательского содружества, и мне была присуждена за нее главная премия «Московский счет». Это было неожиданно и радостно в первую очередь именно потому, что герои этой книги – мои ближайшие родственники, и я понимаю, что им было бы приятно. А на следующий год в «Новом издательстве» вышла моя новая поэтическая книжка «Что значит луч». В этой книге, хоть я и включил туда несколько стихотворений из прежних книг, в основном собраны стихи, написанные с 2002 по 2009 год, то есть, по моей внутренней классификации, стихи третьего этапа. Мне кажется, это действительно получилась новая книжка, не похожая на предыдущую.
ГОРАЛИК. Вы все время звучите как человек, который постоянно требует от себя нового. Это так – или это мои проекции?
ВЕДЕНЯПИН. Нет, не проекции. Ну что я буду вам объяснять, что нет ничего грустнее для стихотворца (любого художника), чем инерция и повторы. Вы прекрасно понимаете, как важно чувствовать, что ты – хотя бы только для себя одного – делаешь что-то новое, чего ты еще не делал. Не говоря уже о том, что, если у художника и есть какие-то задачи – то одна из них – это слушать время и воздух, воспринимать происходящие вот сейчас перемены. И мне кажется, я не уклоняюсь от этой задачи. Между тем в ряде статей и устных высказываний обо мне довольно часто сквозит такой, честно сказать, жутко раздражающий меня мотив, что я этакий приверженец классической традиции, обязательно упоминается моя любовь к силлаботонике и прочие приметы законченного консерватора. В общем, похвалы мне часто звучат примерно так: хоть он и остается верен силлаботонике, стихи у него все-таки современные. Кстати сказать, последние лет пять я то и дело пишу верлибры. Да и регулярные размеры плохо соблюдаю. И рифмую неправильно. Я не оправдываюсь. Мои стихи несовершенны, я не спорю, но силлаботоника (к которой, грешен, действительно отношусь тепло и время от времени прибегаю) и классическая традиция, как бы ее ни понимать, тут совершенно ни при чем.