Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 94)

А еще примерно через полтора месяца блужданий по тайге мы вышли к маленькому поселочку в лесу на месте бывшего золотого прииска. В то время там никакое золото уже не мыли, но поселок остался. И я увидел людей. Это невероятно сильное и новое было ощущение. Радость от вида людей.

ГОРАЛИК. Это 1988 год, самая перестройка, большой поворот. Расскажите, пожалуйста, что начинает происходить с вами? Например, в плане работы, заработков, вот этих всех вещей, не связанных с текстом.

ВЕДЕНЯПИН. Один мой знакомый, поэт и переводчик, сделал небольшую – не знаю как правильно сказать – компанию или фирму по преподаванию иностранных языков по методу Шехтера. В конце 1980-х он собрался уезжать в Америку и ему хотелось передать свои курсы в «хорошие руки», и вот другие мои знакомые, тоже, естественно, поэты и переводчики, взяли на себя все это хозяйство… Они приглашали и меня сделаться совладельцем, но я отказался, о чем, кстати, жалею иногда, особенно когда совсем денег нет. Но тогда это казалось невозможным. Так или иначе, эти мои друзья (муж и жена) стали он директором, она методистом и администратором, а я у них подрабатывал преподаванием, а потом и стажировками начинающих преподавателей. Должен сказать, что так называемый эмоционально-смысловой метод И. Ю. Шехтера – самый эффективный из всех известных мне способов обучения иностранному языку. Особенно на начальном этапе, когда требуется перевести ученика из состояния полного или практически полного незнания в состояние более или менее сносного владения языком, позволяющее объясниться – то есть понять то, что говорят тебе, и уметь в нормальном темпе сказать то, что хочешь сказать ты сам, – на любые бытовые темы. А при наличии воображения и определенной лингвистической ловкости – и не только на бытовые. Причем уже через месяц-другой занятий. Игорь Юрьевич Шехтер тоже закончил иняз. Успел повоевать (он лет на пятнадцать-двадцать старше моего отца), служил в десанте, прыгал с парашютом, владел приемами рукопашного боя. Помню, как вскоре после нашего знакомства в самом начале 1990-х (Шехтеру было уже сильно за семьдесят) он всерьез рассуждал о том, что если общество «Память» (привет Емельянову!) организует штурмовые отряды, которые начнут врываться в еврейские дома (тогда по Москве ходили такие панические слухи), то двух-трех погромщиков он, «допустим, „положит“ еще в прихожей, но, Дима, – тут его лицо принимало озабоченное выражение – их ведь может быть десять, пятнадцать». Идея метода, по его словам, пришла к нему давно, в тот момент, когда он читал Библию. Шехтера потрясли описание рая и тот факт, что львы в Эдеме не ели антилоп. И всем было хорошо. И был свет. И был смысл. А какой смысл в занятиях иностранным языком, если никто ничего не запоминает? Люди учат язык годами: восемь лет в школе, пять лет в институте – а результат нулевой! И постепенно Шехтер понял, в чем дело, – преподавание ведется таким образом, что человек на уроках отчужден от собственной личности. Ученикам предлагается оперировать словами на уровне «значения», а не «смысла», что бред – люди не разговаривают «значениями»! Порождение речи – вещь загадочная, но все-таки кое-что психолингвисты поняли, например то, что язык подобен растению (он прорастает в тебе), а не конструктору лего. Надо научить человека не «строить предложение» (то, чем и по сей день занимается большинство преподавателей), а жить внутри другого языка. Игорь Юрьевич тщательно изучал самые разные методики, встречался с ведущими специалистами из других стран, занимался гипнозом, осваивал и анализировал все доступные мнемонические практики и в конце концов создал свой «эмоционально-смысловой» метод, принципиально неприемлющий технику «двадцать пятого кадра» и прочие трюки, не подконтрольные «дневному сознанию» ученика. Записные «мудрости» вроде «повторение – мать учения», которыми из поколения в поколения морочат голову своим студентам школьные и институтские учителя, – чушь собачья, утверждал он! Каждому на собственном опыте известно, что можно десять, двадцать, тридцать раз натыкаться на одно и то же слово, честно заглядывать в словарь, говорить себе: «Ну, конечно!» и тут же снова это слово забывать, а другое слово (часто гораздо более длинное и замысловатое) почему-то запомнить с первого раза. Стало быть, дело не в слове и не в количестве механически проделанных «упражнений», а в сочетании целого ряда факторов, среди которых на первом месте эмоционально-психологическое состояние запоминающего. Короче говоря, гораздо важнее понять, что нужно делать с человеком, а не с языком! Одна из абсурдистских пьес не то Беккета, не то Ионеско целиком состоит из умопомрачительных по бессмыслице фраз. Оказывается, все это цитаты из учебника какого-то «иностранного языка». Уроки языка – не подготовка к «будущей» жизни, а сама жизнь! Только бездарность вечно «готовится» жить (тут Шехтер абсолютно совпадал с Пастернаком), талантливый человек живет сейчас! И задача преподавателя – создать на занятиях райскую атмосферу, где люди могли бы проявить свой талант (а талантлив каждый!), где не было бы никаких обезьяних «альф» и «омег» и всем было бы хорошо. А для этого преподаватель должен увидеть в каждом студенте не просто студента, а человека с его страхами и надеждами. Разумеется, помимо этих общих морально-нравственных установок метод Шехтера включал детально разработанную структуру каждого занятия, состоящую из «закрепления» или «актуализации» предъявленного материала (для этой цели использовался особым образом организованный перевод и серия игровых этюдов) и предъявления нового (аудирование, также специфическим образом устроенное). Кстати, Шехтер настоятельно рекомендовал своим сотрудникам одеваться стильно и привлекательно, шутить (естественно, к месту и «на языке») и всю первую (активную) половину занятия проводить на ногах, перемещаясь от подгруппы к подгруппе. Короче говоря, из унылого неудачника в дешевых обтерханных брюках и нечищеных ботинках, который, дав своим студентам очередную никому не нужную «контрольную», сидит, как пень, за учительским столом, читая газету «Советский спорт», а то и вовсе уставившись в одну точку, преподаватель согласно шехтеровскому плану должен был превратиться в модного, харизматичного и веселого режиссера (и актера) небольшого, но яркого спектакля. Даже из моего беглого описания видно, что метод Шехтера не имел ничего общего со среднестатистической практикой преподавания иностранных языков в советской средней и высшей школе. Собственно, он этой практике противостоял. Это не осталось незамеченным. В 1970-е годы Шехтеру угрожали. В один прекрасный день специально нанятые хулиганы разгромили его лингафонный класс, повыбрасывав с пятого этажа дорогостоящее оборудование. Но Игорь Юрьевич не сдался. Конец 1980-х, начало 1990-х принесли ему заслуженную известность. Сотни, если не тысячи преподавателей в Москве и других городах работали по его методике. Понимая, как много зависит от личности учителя, Шехтер, не жалея времени и сил, проводил бесчисленные стажировки. Должен сказать, что владение языком улучшалось не только у моих учеников, но и у меня самого, причем dramatically. Благодаря преподаванию по методу Шехтера я, пожалуй, впервые в жизни ощутил обаяние английского. По удачному совпадению в это время в Москве появилось кабельное телевидение: стали доступны BBC, CNN и другие каналы. Это тоже помогло. Ну и конечно, общение с англоязычными друзьями-приятелями.

На последние годы советской власти, как вы знаете, пришлась очередная волна эмиграции. Больше половины, а то и три четверти моих студентов были нацелены на отъезд. По канону количество учащихся в группе не должно было превышать 15 человек. Идеальным считалось число 12. Однако желающих в сжатые сроки выучить английский было столько, что иногда приходилось нарушать все писаные и неписаные правила. Мой личный рекорд – 22 человека в группе. Полный курс состоял из трех циклов по 25 занятий. К концу третьего цикла начавший с нуля студент достигал уровня «Intermediate» (причем сильного). Мы занимались каждый день, кроме воскресенья. Занятие длилось три астрономических часа. В обычных классах людей запихивают за парты, и им поневоле приходится пялиться в затылок тем, кто сидит перед ними. Мы же, в соответствии с общей концепцией, рассаживали учеников полукругом. Согласитесь, что глаза и губы выразительнее спин и затылков.

Я вел по три группы в год. Больше просто не мог – слишком интенсивными (в первую очередь, конечно, психологически) были эти занятия. После одного такого месяца надо было еще месяц как минимум приходить в себя. Проработав так лет семь-восемь, я понял, что пора сделать паузу…

ГОРАЛИК. Это какие годы?

ВЕДЕНЯПИН. Это, наверное, с 1988-го по 1995-й или 1996-й.

ГОРАЛИК. Для всех эти годы оказывались очень сложным временем.

ВЕДЕНЯПИН. Знаете, Линор, я от многих слышал, в том числе от людей очень тонко чувствующих время, скажем, таких как Пригов, и от других людей искусства (включая и моих ровесников), что им казалось, что советская власть будет вечной. Мне так не казалось никогда. Не хочу – тем более задним числом – изображать из себя прозорливца, но, глядя на этих старцев на мавзолее и, вообще, на происходящее, я не сомневался, что в самое ближайшее время все «вот это» должно кончиться. Это было самоочевидно. Ну а когда Горбачев стал рубить сук, на котором сидит, стало ясно, что очень скоро и ветка, а скорее всего, и все дерево рухнут. Да, путч – это, конечно, важный был момент. И опять я помню, как люди испугались, стали говорить, что вот все, каюк. Но послушайте, мне кажется, не надо быть поэтом, чтобы почувствовать, что организация, назвавшаяся ГКЧП, обречена. С таким именем нельзя выжить. Я – честное слово! – сказал: «три дня», как и было, если вы помните. И конечно, когда все это началось, я поехал к Белому дому. Из метро выпускали, но уже был комендантский час. Простоял там в толпе всю ночь. Это был первый и, пожалуй, последний раз, когда я чувствовал себя внутри совершающейся истории. Там были очень разные люди тогда, около Белого дома, но все собравшиеся понимали, что ГКЧП быть не должно. А потом, когда все закончилось, знаете, установились такие абсолютно идеальные, прозрачные летние дни. И, вообще, первые две недели после путча казалось, что у нас есть шанс. Он был. Но вскоре стало понятно, что что-то пошло не так.