Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 93)

ГОРАЛИК. То есть с третьего курса вам было ясно, что с инязовской прямой задачей ваша работа связана не будет?

ВЕДЕНЯПИН. Да. Я понял, что моя главная работа будет связана с писанием стихов. И еще я понял одну вещь: что я не хочу ходить на службу. Ни на какую. Но просто нигде официально не работать было уголовно наказуемо – тебя могли привлечь за тунеядство (чего, надо сказать, я по молодости лет и легкомыслию почему-то совершенно не боялся, но мама с ее жизненным опытом боялась). В общем, я решил, что самое правильное будет получить, так сказать, официальный статус «свободного художника», а для этого надо было вступить в одно из четырех существовавших тогда творческих объединений. Союз писателей не рассматривался – эта организация считалась немного неприличной в том кругу, к которому мне хотелось принадлежать.

Но сначала надо было два года «отработать» на государственной службе. К тому же для вступления в профком литераторов требовалось определенное число напечатанных работ – парочки имевшихся у меня на тот момент переводческих публикаций (абсолютно чудовищный Уитмен, чуть более сносный Карл Кролов, еще какие-то несколько стихотворений и, кажется, рассказ А. Бирса) явно не хватало. В общем, после института я преподавал английский язык в Тимирязевской сельскохозяйственной академии. Про то, что там работала моя бабушка Клавдия, я уже рассказывал. Были и еще всякие события, связанные с Тимирязевкой, но это отдельная история. Ну вот, а через два года я набрал нужное число публикаций и был принят в профком литераторов при издательстве «Художественная литература». И ушел из Академии. Сбылась мечта идиота – я стал свободным художником.

ГОРАЛИК. Что это значило в плане ответа на вопрос «Кто я?» – и значило ли что-нибудь?

ВЕДЕНЯПИН. Конечно, значило. Знаете (это было года через полтора примерно, как я начал преподавать в Тимирязевской академии), я очень хорошо помню, как я иду к метро, зима, падает снег, и я понимаю, что должен для себя ответить на вопрос: кто я, преподаватель, который в свободное от преподавания время пытается что-то писать, или поэт, зарабатывающий преподаванием. Я должен сделать выбор, это важно. И я выбрал поэзию, и решил, что все остальное будет существовать по принципу дополнительности.

ГОРАЛИК. Что означало это решение? Что от него менялось?

ВЕДЕНЯПИН. Это решение дало мне ощущение свободы, во всяком случае так казалось тогда. Свободы от советского контекста, которым я тяготился.

ГОРАЛИК. Итак: вы уволились из Тимирязевки. Какой это год?

ВЕДЕНЯПИН. 1983-й.

ГОРАЛИК. Это означало делать что?

ВЕДЕНЯПИН. Это означало писать стихи, переводить стихи и давать частные уроки. Между прочим, в те времена можно было довольно прилично зарабатывать поэтическими переводами. У меня не было недостатка в предложениях. Если бы я захотел, я мог бы переводить, как говорится, километрами, но я понимал, что это не для меня. Совмещать перевод с собственными стихами я не мог. Но по крайней мере теперь не надо было ездить в Тимирязевку.

ГОРАЛИК. Как начали протекать дни?

ВЕДЕНЯПИН. «Дар» читали? Вот примерно так. Нет не совсем. Дело в том, что я уже был женат и у меня рос сын, родившийся в 1980 году. Мы жили тогда в двухкомнатной квартирке возле метро «Молодежная» на пятом этаже в «хрущевке», и, конечно, надо было зарабатывать. Такого понятия, как деньги (в современном смысле слова), в те годы еще не было (во всяком случае, для того круга людей, с которыми мы дружили), но все-таки есть-пить, одевать ребенка надо было. Я переводил, давал уроки английского, работал сторожем в детском саду. Были еще какие-то смешные подработки, которыми я совершенно, надо сказать, не тяготился, потому что в этом была естественная и даже модная для тех лет богемность.

Как протекали дни? Что-то я переводил, обычно утром, потому что вечером мне трудно работать вообще. Еще я читал, довольно много, надо сказать, и все свободное время пытался сочинять. Свободным я называю в частности время в транспорте, пока едешь на урок, или идешь в магазин, или когда ложишься спать, а иногда и посреди ночи. А иногда и по утрам – ведь переводил я не каждый день. Происходило это с разным успехом, но невероятно меня захватывало. Собственно, правильно будет сказать, что я почти все время находился тогда в состоянии сочинительства; я писал стихотворение очень медленно, в среднем два месяца, но оно меня не отпускало, заставляло все время о себе (стихотворении) думать. Порой в самые неподходящие моменты. Так продолжалось лет до тридцати примерно. Ну а еще в те годы происходили всякие события, связанные с двумя, казалось бы, разновекторными вещами: крещением (и хождением в храм) и влюбленностями. Не знаю, стоит ли об этом говорить и тем более это публиковать.

ГОРАЛИК. Ровно настолько, насколько вы хотите.

ВЕДЕНЯПИН. Давайте я попробую все-таки что-то про это сказать, потому что без этого трудно соотнестись со всем остальным, а там посмотрим. Итак, в двадцать один год я крестился. Тут много факторов, о самых личных (и, вероятно, самых важных) я все-таки, пожалуй, рассказывать не стану, но о более внешних и «общекультурных» скажу. Возможно, тут сыграли роль и мои детские переживания, связанные с бабой Нюрой и ее церковностью, и, конечно, книги наших религиозных философов начала ХХ века, которые я брал из библиотеки Е. Л. Шифферса, и сама фигура Шифферса, и, разумеется, русская классическая литература. Кажется, С. С. Аверинцев, если я ничего не путаю, заметил как-то, что когда советский читающий мальчик входил в храм и слышал эти слова, которые там произносились, он попадал в пространство русской культуры, где были Достоевский, Тютчев, Пушкин и другие, той самой, частью которой хотелось быть через головы, так сказать, всяких советских «культурных деятелей». Чем-то вроде маленьких храмов были в те времена и дома-музеи всех этих дворянских писателей, художников и композиторов, да и просто все дома-руины дореволюционного времени, казавшиеся чудесными. Ну и конечно, собственно, церковные здания, превращенные в склады или еще во что-нибудь, и действующие храмы. Храм был островом в море диковатой жизни.

ГОРАЛИК. Порталом, дверью, может быть?

ВЕДЕНЯПИН. Да и дверью тоже. Ну вот, и я ходил в храм на службы. Слишком рьяным прихожанином я не был и в те годы, но все-таки причащался с некоторой периодичностью и так далее. А одновременно с этим начались всякие любовные переживания. Искушения, как сказали бы в церкви. Не исключено, кстати, что правильно бы сказали. Мы, конечно, были детьми с моей первой женой, когда поженились (нам обоим едва исполнилось двадцать лет), и остались детьми. Причем неумными детьми. Так или иначе, все серьезные и неведомые до того чувства «навалились» на меня уже после женитьбы и, к сожалению, «вне» моей «женатой» жизни. И стали возникать всякие «отношения», всегда непростые. И все эти связи были какие-то полуобреченные с самого начала. Все это было тяжело, и в то же время это был опыт, без которого, наверное… Нет, пожалуй, я все-таки остановлюсь, не буду рассуждать на эту тему.

А еще были экспедиции, это важно.

Ну, например, я в качестве рабочего ездил с геологами в тайгу.

ГОРАЛИК. Это какой год?

ВЕДЕНЯПИН. 1988-й. Меня пригласил профессиональный геолог, с которым я был знаком заочно, и я тут же с радостью согласился, не вполне представляя себе, что это будет. Этот геолог жил в Новосибирске. И я прилетел в Новосибирск.

ГОРАЛИК. Что это была за экспедиция?

ВЕДЕНЯПИН. Геологическая экспедиция. Какие-то породы мы искали. Точно не помню. Помню, что мы сначала долго ехали из Новосибирска на грузовике в какой-то городок с небольшим аэропортом, откуда нас на вертолете забросили в тайгу, куда-то между Ангарой и Подкаменной Тунгуской… Для москвича это было что-то невероятное, потому что, представьте себе, там на 300 километров вокруг не было ни одного человека, ни одного поселения, ничего, одна тайга. Это было совершенно особенное переживание. Я потом уже думал, что было бы, если бы эти мои два сотрудника (наша группа состояла всего из трех человек) были неприятными, тяжелыми или еще какими-то, но они оказались абсолютно идеальными, вызывали у меня уважение, смешанное с восторгом. Потому что, ну понятно, мы ночевали в одной палатке…

ГОРАЛИК. Так и с ума можно сойти.

ВЕДЕНЯПИН. Вот именно. И они понимали это, очевидно.

ГОРАЛИК. Они, видно, и в вас распознали человека, с которым можно иметь дело.

ВЕДЕНЯПИН. Возможно. Во всяком случае, они вели себя безупречно, с деликатностью почти непредставимой. И была фантастическая природа с чудовищными перепадами температуры. Когда мы оказались в тайге (в начале июня), было, допустим, плюс тридцать, а на второй день, когда я утром вылез из палатки, валил косой снег, дикий ветер… Кстати, едва мы прилетели, командир нашего отряда Валя спросил у меня: «Ты готовить умеешь?» Я говорю: «Ну что-то могу, но не очень». «В общем, знаешь, – сказал Валя, – мы тебя очень просим готовить». «Ну конечно», – сказал я. Так что в этой экспедиции я был и рабочим, и поваром. И никаких раций, ничего этого не было, люди уходят в тайгу, и случись там что-нибудь, не понятно, что делать. Тоже такая советская история про мужественных людей. Когда снег перестал, вернулась жара, только уже не тридцати-, а сорокапятиградусная. Вставать надо было в шесть утра. И жуткое количество всех этих кровососущих, к которым, как оказалось, тоже можно привыкнуть и почти перестать их замечать. У меня с собой были две книжки: Библия и «Крестный отец» по-английски. Когда не надо было готовить или куда-то брести или плыть на катамаранах (мы время от времени меняли местоположение нашего лагеря), я сидел на каком-нибудь пне и читал, вокруг кружились комары, которые уже абсолютно меня не волновали, а я читал или что-то сочинял. Почти два месяца, наверное, я там пробыл. У нас были карабин, двустволка, я там охотился. Нигде больше я бы не стал этого делать, но там, особенно после того как перевернулась одна из наших лодок и утонула половина продуктов… Знаете, когда идешь по тайге с ружьем, это удивительное дело, меняется походка, вспоминается что-то, чего никогда не знал и не помнил, что-то древнее. Я стрелял и даже убил рябчика и еще несколько птиц. Но когда однажды вышел олень, я сказал, нет, ребята, это не нужно, давайте не будем. Но наш командир, стоявший метрах в шести от этого красавца-оленя, схватил карабин и все-таки выстрелил… и не попал. Я, честно говоря, молился, чтобы он не попал. Как он мог промахнуться с такого расстояния, я не знаю. Во всяком случае этот олень спокойно ушел в лес, и слава Богу.