Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 87)
С бабушкиным дедом-раввином связана одна вполне замечательная история. Однажды на улице он увидел удаляющуюся женщину. В посадке ее головы и общем очерке фигуры было что-то такое, что он, не помня себя, как зачарованный двинулся за ней. Женщина свернула в переулок, дед – за ней. Спустя какое-то время он с удивлением обнаружил, что женщина идет по его улице к его дому. Вот она подошла к калитке, оглянулась – и ребе узнал свою жену.
Надо сказать, что бабушкины предки (в отличие, кстати, от самой бабушки) были глубоко религиозны. А один, согласно семейной легенде, был чем-то вроде самого настоящего цадика. Умирая, он объявил, что если кому-нибудь из его потомков до седьмого колена (кажется, к этому последнему поколению принадлежал бабушкин дед) будет худо, можно прийти на его могилу и попросить о заступничестве. И вот однажды у какой-то женщины из бабушкиного рода заболел муж. Ничего не помогало. И, хотя жили они в нескольких днях пути от места захоронения святого предка, женщина решилась ехать. Соседи пытались ее отговорить: «Куда ты? Это же безумие! Ты не застанешь его в живых!» Но она все-таки поехала. Ну и конечно, мужу стало лучше именно в тот миг, когда она добралась до могилы праведника и попросила его помолиться о выздоровлении. К ее возвращению муж совсем поправился и вышел ей «во сретение».
Похоже, бабушкины родители тоже пользовались уважением. Бабушка ходила в гимназию. Нравы были либеральные: по субботам детям из еврейских семей разрешалось, не помню точно, то ли не ходить в гимназию вовсе, то ли не делать письменных заданий.
Бабушкин муж, мамин отец, Самуил был на десять лет старше бабушки, ровесник Мандельштама, – 1891 года рождения. У него, по маминым словам, были венгерские корни. Не могу сказать, была ли у него венгерская кровь или он был просто из венгерских евреев, но какая-то связь с Венгрией существовала. Из рассказов старших родственников мне известно, что Самуил был веселый, любил танцевать (и вроде бы неплохо это делал), занимался печатным делом, а потом строил и – до самого ареста (1938) – служил директором Центрального парка культуры и отдыха («с гребешками воздуха, культуры и воды»). А еще я знаю про него «историю с котом».
У бабушки на работе завелся воздыхатель. В обеденный перерыв он приносил ей чай, а после работы провожал до дома. То, что бабушка замужем, его не смущало. Самуил посоветовал жене сказать, что ее муж страшно ревнив, склонен к насилию и вообще псих ненормальный. Не помогло. Правда, зная бабушку, я что-то не очень представляю себе, как она все это произносит. Тогда мой дед, крупный, наголо бритый человек с волевым подбородком, начал действовать. Он взял кота, привязал к нему разноцветные бантики, надел поводок и, подгадав время, когда бабушка с ухажером подходили к подъезду, вышел им навстречу. Это сработало.
В 1957 году бабушке выдали справку, в которой сообщалось, что постановление особого совещания НКВД от 1938 года отменено и Цвик Самуил Копелевич реабилитирован посмертно. А умер он в лагере буквально через несколько месяцев после ареста. Понятно, что бабушка стояла в тюремных очередях, отправляла посылки, которые, судя по нескольким сохранившимся письмам, до адресата не доходили. Арестовали его вроде бы за то, что он посетил собрание, на котором выступал какой-то венгр-коммунист, оказавшийся страшным ревизионистом. Всех, кто был на этом собрании, забрали, в том числе и моего деда.58-я статья… Да, шел 1938 год. Стало быть, маме – четыре года.
ГОРАЛИК. Она тоже, наверное, знает то, что знает, по рассказам бабушки?
ВЕДЕНЯПИН. Да-да. Со мной бабушка, конечно, ни о чем таком не говорила. Но совершенно ясно, что арест и гибель Самуила были ее неизжитым кошмаром. Я помню, как на каком-то дне рождения тети Жени, бабушкиной сестры, бабушка пожелала ей умереть раньше мужа. Это не слишком праздничное пожелание о многом говорит. Собственно, получается, что между арестом Самуила и моим рождением – 21 год. Что такое 21 год? В своем нынешнем возрасте я понимаю, что для бабушки это было, как будто вчера. Да, про арест своего мужа она мне не рассказывала, но своего отношения к советской власти не скрывала. И не то чтобы она считала всех приближенных к власти палачами – нет, она им просто не верила. Если по радио рапортовали о рекордном урожае гречихи, бабушка предлагала запастись парой лишних килограммов гречки – будут перебои – и, как правило, не ошибалась.
Всю жизнь до пенсии она проработала библиотекарем. Отношение к книге было соответствующим. Загибать страницы, класть открытую книгу на стол обложкой вверх считалось недопустимым. Бабушке было 33 года, когда она родила маму. Я помню пожилую женщину, она совсем не была «молодой бабушкой». Седая женщина с удивительными глазами и удивительной, как мне казалось тогда и кажется до сих пор, одухотворенностью. Сохранилась старая фотография: съезд библиотекарей под председательством самой Крупской. На фотографии, может быть, двести или даже триста женщин-библиотекарш, и вот бабушкино лицо совершенно особенное, сияет там среди всех остальных. Впрочем, я, конечно, не объективен.
В Пушкинском музее висит картина Андре Дерена «Субботний день». В детстве я ее боялся, а глядя на нее теперь, вижу нашу комнату на Таганке и бабушку. Не потому что бабушка так уж похожа на суровых дереновских дев – разве что некоторой удлиненностью черт, – а потому что так называемый быт в ее присутствии тоже просветлялся. Бабушка умела так войти в комнату, так улыбнуться, так поставить тарелку на стол, что я чувствовал мерцание чего-то невероятного, обещание чего-то такого, что значительнее всего на свете.
Ну вот, теперь – прежде чем я постараюсь вспомнить что-нибудь о своих предках со стороны отца – необходимо упомянуть еще об одном человеке, с которым мы вместе жили в нашей одной-единственной комнате в коммуналке на Ульяновской улице (это нынешняя Николоямская) неподалеку от Библиотеки иностранной литературы. Ее звали, ну то есть я ее так звал, баба Нюра. Она была няней, сначала маминой, а потом моей. И бабушкиной помощницей по хозяйству. Русская крестьянка. Ни мужа, ни детей у нее никогда не было. Где и как они познакомились с бабушкой, как вышло, что она стала няней и фактически членом нашей семьи, я не знаю. Баба Нюра закончила церковно-приходскую школу. Недавно кто-то уверял меня, что русская церковно-приходская школа давала прекрасное академическое образование, сравнимое с нынешним университетским, причем не в пользу последнего. Возможно. В таком случае баба Нюра была самой плохой ученицей за всю историю существования церковно-приходских школ. Она толком не умела ни читать, ни писать. Записки о здравии и об упокоении (баба Нюра была верующая и регулярно ходила в церковь рядом с нашим домом) всегда заполняла за нее либо бабушка, либо мама. Ни один священник не мог разобрать ее каракули. Она была некрасивая (хотя с годами становилась все симпатичнее), нескладная и кривоногая. Всегда все роняла, переворачивала, вечно обо что-то стукалась. Все путала. Когда бабушка пыталась ей что-то объяснить, например как пользоваться какой-нибудь технической новинкой, баба Нюра махала рукой и честно признавалась: «Да, я все равно не пойму», а когда ее пытались научить более или менее общепринятым образом произносить какое-нибудь слово: «Да, я все равно не выговорю». Она даже не могла «выговорить» имя-отчество бабушки – «Анна Яковлевна» превращалась у нее во что-то вроде «Анукунай». При этом баба Нюра любила всякие «приговорки», например: «Отвяжись, худая жисть, привяжись – хорошая» и прочее. Она была совершенно замечательная: абсолютно бесстрашная, самоотверженная… Всех нас очень любила, и, мне кажется, если бы потребовалось, отдала бы за нас жизнь. Я знаю (только не спрашивайте откуда), что ее молитвы хранили нас.
В комнате на Ульяновской мы жили впятером: мама, папа, бабушка, баба Нюра и я. Эта комната в детстве казалась мне довольно большой. Между прочим, похоже, она и считалась большой по меркам тех лет, хотя в ней было от силы 23 квадратных метра – согласитесь, не слишком много для пятерых. Я, как водится, спал за ширмой. Эта была настоящая коммуналка на десять семей, не человек, а именно семей. Уборная при этом была одна. Ванная, естественно, тоже. Эту комнату получил Самуил. Вероятно, нам очень повезло с соседями, потому что никаких коммунальных ссор, свар не было. При том что люди были очень разные. Да, но это отдельный рассказ. Возвращаюсь к вашему вопросу. Итак, теперь папина линия.
ГОРАЛИК. Как бабушка с дедом оказались в Москве? Как познакомились?
ВЕДЕНЯПИН. Вот этого я не знаю, к сожалению. Ничего не могу сказать. Надо, между прочим, спросить у дяди моего, который сейчас живет в Австралии. Он единственный человек из моих родственников, который может про это что-то знать. Это интересно. Ужасно, что я так мало знаю про семью. Но в юности я не спрашивал. Почему я не спрашивал?
ГОРАЛИК. Почти никто не спрашивает. В юности занят собой, потом занят другими, а когда доходит до семьи…
ВЕДЕНЯПИН. Да… Не знаю… В общем, папина линия. Собственно, фамилия Веденяпины – от бабушки Клавдии, папиной мамы. Это ее род, небогатый дворянский род с русско-мордовскими корнями. Согласно словарю Никонова, наша немножко смешная для русского уха фамилия происходит от мордовского мужского имени Веденяпа (смешно, да?). «Ведень» значит «водный», а суффикс –