Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 88)
Между прочим, лет десять, примерно, назад меня в качестве потомка декабристов пригласили в Ярославль, точнее, в некрасовское имение Карабиху под Ярославлем, на открытие выставки, посвященной декабристам. Там висел портрет Аполлона Веденяпина, и я что-то должен был сказать. Не только я, слава Богу, но и я тоже… Пришлось признаться, что я не смогу поделиться воспоминаниями о жизни в дворянском поместье, зато могу рассказать, как мы жили в коммуналке…
Бабушку Клавдию я не видел. Она умерла в 1945 году от перитонита. Отцу было одиннадцать лет. С Клавдией Александровной связана одна неслучайная случайность. В один из моих первых дней в Петровском-Разумовском – между окончанием института и вступлением в профком литераторов при «Худлите» (членство в котором давало вожделенное право нигде не служить) я два года преподавал английский язык в Сельскохозяйственной академии им. Тимирязева – ко мне подошла старейшая сотрудница кафедры. Фактически она была уже на пенсии и, так сказать, сдавала дела. Подошла и спросила, имею ли я какое-нибудь отношение к Клавдии Веденяпиной. Вот тогда-то мне и стало ясно, почему из всех учебных заведений Москвы я попал именно сюда. Оказывается, на этой самой кафедре иностранных языков около полувека назад работала моя бабушка: ходила по этим коридорам, смотрела в эти окна. Наверное, еще и поэтому мне всегда так нравилось ходасевичевское:
После смерти Клавдии Александровны отца взяла к себе его тетка, родная сестра Клавдии, Мария Александровна. Ей помогала вторая сестра: Тамара Александровна. Я хорошо помню обеих, особенно Марию Александровну – бабу Бусю. Помню ее комнаты (целых две) в коммуналке на улице Горького с множеством (во всяком случае, так мне казалось тогда) красивых старинных вещей и вещиц. В комнате побольше стоял прекрасный черный рояль – в молодости баба Буся давала уроки музыки. Баба Буся была небольшого роста, кругленькая, довольно полная, с мягкими руками и приятным дореволюционным лицом.
Она жила вместе с папиной двоюродной сестрой Наташей. Наташа была лет на пять или даже семь моложе отца. И тут мы вступаем в область семейных загадок: хотя Наташа была дочерью Тамары (сходство матери с дочерью бросалось в глаза), мамой она звала бабу Бусю. И жила у бабы Буси. Почему? Наташа была очень симпатичная и ужасно больная. У нее был диабет. В последние годы жизни она едва отличала свет от темноты. Когда она умерла, ей не было и тридцати. Я помню ее руки в кровоподтеках от бесчисленных инсулиновых инъекций. В детстве мы не очень понимаем, что такое боль, тем более чужая. Но сейчас меня потрясает ее воля: несмотря ни на что она закончила медицинский институт, интересовалась всем на свете и могла хохотать со мной над О. Генри, Драгунским и «Кабачком „13 стульев“».
Собственно, именно квартира бабы Буси на улице Горького – мой первый адрес на этой земле. Несколько месяцев до моего рождения и несколько месяцев после родители (а с октября 1959 года мы втроем) жили в крохотной комнатке слева от входной двери.
Так, теперь надо сказать про моего деда со стороны отца. Его звали Абрам Григорьевич Эрлихман. Они расстались с Клавдией, когда отец был совсем маленький, два или три года ему было. Понятно, что я никак не могу прокомментировать этот развод, не знаю, в чем там дело, не могу ничего сказать, кто прав, кто не прав. Но, по-видимому, для сестер моей бабушки Клавдии (а может быть, и для нее самой) ситуация была значительно менее загадочной, чем для меня. Абрам Григорьевич попал в опалу. Насколько я понимаю, отец с ним виделся редко. Знаю, что у Абрама Григорьевича появилась другая семья, родился сын. Не знаю, был ли знаком со своим братом мой отец, но я этого человека никогда не видел. А деда видел всего один раз. Он пришел к нам в гости, вот в эту квартиру на Юго-Западе, где мы сегодня с вами разговариваем. Оказался немножко похож на Луи де Фюнеса, ну и конечно, проглядывало фамильное сходство с отцом: такой же маленький и симпатичный. Он на несколько лет пережил сына. Мама пошла на похороны. И вдруг, стоя среди незнакомых людей, разрыдалась так, что не могла остановиться. Как будто ближе Абрама Григорьевича у нее никого не было. Уже никто не плакал, а она все рыдала и рыдала. Мне кажется, я догадываюсь, почему. Да, я забыл сказать, что мой дед Абрам был, как и Клавдия, переводчиком и преподавателем. Он закончил Институт военных переводчиков.
ГОРАЛИК. Это Москва?
ВЕДЕНЯПИН. Да. Кстати, именно в этом институте они и познакомились с бабушкой.
ГОРАЛИК. Можно на секунду шаг в сторону? Как получилось, что у вас – фамилия бабушки? То есть что у отца – фамилия мамы?
ВЕДЕНЯПИН. Я не знаю, сразу ли у отца была фамилия мамы или он получил ее уже после развода родителей. Конечно, можно предположить, что тетки не хотели, чтобы у отца была еврейская фамилия. Из русско-дворянских соображений. Или потому что им казалось, что ему будет легче жить в СССР с русской фамилией. Хотя, насколько мне известно, махрового антисемитизма в те годы еще не было. Так что я не могу исключить, что это и вправду связано с разводом. Возможно, после ухода Абрама, сестры сказали, что, мол, раз ты так, это будет наш мальчик. Может быть. Я не исключаю.
ГОРАЛИК. Они познакомились в инязе, ваши родители? Обе семьи жили в Москве?
ВЕДЕНЯПИН. Да, и мама и папа жили в Москве. Тут я, конечно, чуть больше знаю, хотя тоже все немножко расплывается. Мама была инженером. Отчасти это получилось случайно, отчасти вынуждено. Станкин, который она закончила, был одним из немногих (двух?) московских институтов, принимавших детей «врагов народа». Но правда и то, что она
В Станкине образовалась компания (ядро которой составляли, насколько я понимаю, как раз дети «врагов народа»). И в нее входил друг отца. Отец – как я, кажется, уже говорил – по семейной традиции учился в инязе. Ну и благодаря их общему другу мои будущие папа и мама встретились в каких-то гостях.
ГОРАЛИК. Каким папа был в то время?
ВЕДЕНЯПИН. Папа был очень обаятельный, мне кажется. Вот поглядите фотографию. Вот такой он был в молодости. Небольшого роста, широкоплечий, с хорошей фигурой. У него были сильные руки, высокий лоб, светлые вьющиеся волосы, серо-голубые глаза, нос с горбинкой… В общем, красивый человек с замечательным даром рассказчика помимо всего прочего. Во второй половине 1950-х, то есть в хрущевскую «оттепель», искренне поверил в то, что вот сейчас все мы, «люди доброй воли», окончательно искоренив сталинизм, построим добрую, честную, умную страну с талантливыми студентами, красивыми космонавтами, академгородками, полями и лесами. Наивность? Самообман? Ничего не могу сказать. Знаю только, что он бесконечно за кого-то хлопотал, вечно кого-то куда-то устраивал, спасал. В 25 или 26 лет (то есть как раз вокруг моего рождения) он с двумя приятелями создал при инязе лучшее, что там было, по-моему, за всю историю этого учебного заведения: факультет для дипломированных специалистов, двухгодичные курсы иностранных языков для людей с высшим образованием. Сейчас подобных курсов пруд пруди, а в те годы это было чуть ли не единственное место в Москве, а может быть, и во всем СССР, где взрослому человеку можно было выучить другой язык. Отец почти двадцать лет был деканом этого факультета. Еще он был преподавателем и устным переводчиком. Очень много работал. Помогал всем, кому мог. Без разбору. Иногда в доме появлялись совершенно дикого вида люди. Мама в ужасе, когда обнадеженный (и, как правило, не напрасно) гость уходил, накидывалась на отца: «Юра, что ты делаешь, это же типичный стукач (вариант: полный идиот)!» А отец начинал ей что-то объяснять про трудные обстоятельства, в которые этот человек попал, и про то, как ему некому больше помочь. Никогда не делил людей на «своих» и «чужих», «своего круга» – «не своего круга». Не потому что не чувствовал разницы (хотя, может быть, она для него и не была такой острой, как для мамы), а потому что считал, что это недемократично. Очень много работал. Поездки за границу (отец ездил переводчиком с разными делегациями: инженеров, врачей, агрономов и другими – каждый раз, само собой, нужно было учить всякие термины) были, конечно, привилегией в те годы. Но на этом вся его привилегированность и заканчивалась. Денег едва хватало на самое элементарное и на то, чтобы летом вывезти семью в какой-нибудь подмосковный дом отдыха или – самое далекое – в Прибалтику. Кроме нас на его попечении находились две тетки (те самые баба Буся и Тамара) и тяжело болеющая двоюродная сестра Наташа. Странно, но факт: чтобы свести концы с концами, декану факультета главного во всем СССР языкового вуза приходилось давать частные уроки английского. Надо сказать, что с наступлением брежневских времен социальный оптимизм отца заметно поубавился. К середине 1970-х, когда серая тень от кагэбэшного маразма лежала практически на всем, он совсем загрустил. Его административный талант, не говоря уже об идеологически подозрительном добросердечии, оказался ненужным и, более того, неуместным. Институт все определеннее превращался в унылое гнездо циников и карьеристов. Отец растерялся. Сделаться антисоветчиком он был не готов, смириться с тем, что маразм и подлость – норма общественной жизни, тоже не мог. Его пьянство, постепенно переросшее в самый настоящий алкоголизм, было, наверное, связано не только с «политическими» переживаниями, но то, что он пил, чтобы – парадокс – вернуть почву, уходившую из-под ног, это точно. И, разумеется, чем сильнее он пил, тем больше она уходила – и в переносном, и в прямом смысле слова. Я помню, какой это был ужас – смотреть из окна на возвращавшегося с работы отца, едва держащегося на ногах. Отношения с мамой были разрушены. Я твердо принял сторону мамы. Дошло до того, что я потерял способность говорить ему «папа». Не мог. Моя сестра, родившаяся через десять с половиной лет после меня, помнит уже толстого, обрюзгшего, невеселого человека. В какой-то момент началась его травля в институте. На него писали анонимки, как выяснилось позже, автором был один из его ближайших «друзей». В общем, это довольно жуткая история человеческой низости и склонности к предательству. Ну и нашей (близких) неспособности помочь. Нет, мама пыталась, конечно. Ходила с отцом к разным врачам, но безрезультатно. Я тоже вел с ним нравоучительные беседы. Честно говоря, сегодня я со стыдом вспоминаю эти лекции свои. Короче говоря, в 1980 году отец умер от сердечного приступа. Ему было 45 лет.