Линда Бруннен – Кай (страница 11)

– Ты ведь меня обманываешь, – произнёс он наконец тихо, почти шёпотом, но в этих словах не было обвинения. Только констатация факта и что-то похожее на печаль.

Виктория замерла, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Он знает? Про запись? Про статью? Про то, зачем она здесь на самом деле?

– Почему ты так решил? – Её голос прозвучал ровнее, чем она ожидала.

– Потому что ты слушаешь не так, как журналисты, – ответил он, медленно делая шаг к ней. – Журналисты обычно ждут цитат. Готовых фраз, которые можно вставить в статью. А ты слушаешь смысл. То, что между слов. Ты слушаешь так, будто тебе не всё равно.

Она отвела взгляд, не в силах больше выдерживать этот пронзительный взгляд.

– Может, я просто… люблю хорошие истории, – пробормотала она слабо.

– А может, – он сделал ещё шаг, и теперь между ними осталось совсем мало пространства, – ты боишься рассказать собственную историю. Что если ты остановишься и посмотришь на себя честно – там окажется пустота.

Эта фраза попала точно в цель, как нож между рёбер. Виктория вздрогнула, почувствовав, как внутри что-то болезненно сжалось.

Тишина между ними натянулась, как струна той самой гитары. Воздух стал плотнее, тяжелее, заряженный тем электричеством, что возникает, когда два человека стоят слишком близко и понимают, что следующая секунда изменит всё.

Кофе давно остыл. Дождь за окном усилился, барабаня по стеклу. Свет в лофте стал мягче, интимнее, превращая пространство в кокон, отделённый от остального мира.

Кай подошёл ближе – ещё один шаг, последний, – почти вплотную. Виктория чувствовала тепло его тела, запах – смесь кофе, дождя, старого дерева гитары и чего-то его собственного, неуловимого. Его дыхание касалось её щеки – тёплое, неровное.

Её сердце билось так громко, что казалось, он должен его слышать.

– Если я поцелую тебя, – произнёс он медленно, глядя ей прямо в глаза, и в его голосе была та редкая, обезоруживающая честность, когда человек не прячется за словами, – это разрушит всё, да?

Не вопрос. Констатация. Предупреждение. Последний шанс отступить.

Виктория не могла дышать. Не могла думать. Внутри бушевал шторм – желание и страх, притяжение и паника, «да» и «нет», сплетённые так туго, что их невозможно разделить.

Она должна была отстраниться. Должна была сказать что-то профессиональное, остановить это, пока не стало слишком поздно. Вспомнить про статью, про дедлайн, про запись в кармане куртки.

Но вместо этого она стояла, не двигаясь, глядя на его губы, и понимала, что уже приняла решение. Неправильное. Катастрофическое. Неизбежное.

– Да, – прошептала она. – Разрушит.

– Хорошо, – выдохнул он. – Тогда мы хотя бы честны.

Виктория почувствовала, как дрожь пробегает по спине.

– Да.

– Тогда почему ты не уходишь?

Она не ответила словами. Просто шагнула навстречу – один шаг, который разделил её жизнь на «до» и «после».

И всё рухнуло.

Поцелуй был не как в фильмах – не плавный, не осторожный, не романтичный. Он был голодным, отчаянным, взрывным, как будто двое слишком долго сдерживали дыхание под водой и наконец вынырнули на поверхность, хватая воздух жадно, не заботясь о том, как это выглядит. Его руки – горячие, сильные, уверенные – обвили её талию, притянули ближе, так близко, что между их телами не осталось пространства. Её пальцы вцепились в ткань его футболки, сминая её, используя как якорь, чтобы не утонуть в этом ощущении.

Время перестало существовать. Мир за окном – с его дождём, огнями, миллионами жизней – исчез, стёрся, перестал иметь значение. Были только они двое – две правды, перепутавшиеся в одну ложь. Два одиночества, сплетённые в иллюзию близости.

Его губы были тёплыми, настойчивыми, требовательными. Она чувствовала вкус кофе и чего-то горького – может, сожалений, может, страха. Его дыхание сбивалось, руки скользили по её спине, талии, оставляя за собой след жара. Она отвечала с той же яростью, с тем же отчаянием – будто это был последний шанс почувствовать что-то настоящее, прежде чем всё снова превратится в работу, сделку, предательство.

Он остановился первым – резко, внезапно, как человек, который спохватился на краю пропасти. Их дыхание смешалось – рваное, неровное, слишком громкое в тишине лофта. Тишина звенела, будто каждая пылинка в воздухе знала, что стала свидетелем чего-то запретного, чего не должно было случиться.

Кай не отпустил её. Просто замер, прижимая лбом к её лбу, закрыв глаза, будто пытался собрать себя по кусочкам. Затем медленно, почти благоговейно, провёл ладонью по её щеке – нежно, словно боялся, что она растворится, окажется миражом, плодом его одинокого воображения.

– Прости, – прошептал он, но не отступил ни на шаг. – Я не должен был… Это неправильно. Ты здесь по работе.

– Не говори, – перебила она тихо, прижимая пальцы к его губам. – Просто не говори ничего. Пожалуйста.

Потому что если он продолжит – если они начнут анализировать, объяснять, рационализировать, – магия рассеется. Останется только холодная правда: она журналист, он – её объект, и между ними не может быть ничего, кроме сделки и предательства.

Она сама потянулась к нему снова – уже без сомнений, без журналистской маски, которую носила так долго, что забыла, какая она без неё. Её ладони нашли его шею, ключицу, линию челюсти. Она чувствовала запах его кожи – смесь гитарного лака, древесины, кофе и чего-то его собственного, неповторимого – нота дождя, пепла и чего-то тёплого, живого. Он пах как дом, которого у неё никогда не было.

Мир сжался до этих прикосновений. До тепла его рук на её талии. До звука его дыхания у её уха. До ощущения его сердцебиения под её ладонью – быстрого, неровного, честного.

Он поцеловал её снова – медленнее на этот раз, глубже, как будто пытался запомнить каждую деталь этого момента. Его руки скользнули под край её свитера, касаясь обнажённой кожи, и Виктория вздрогнула от этого прикосновения – не от холода, а от жара, который вспыхнул внутри.

– Останься, – прошептал он в её губы.

Она снова не ответила. Просто потянула его за собой – прочь от окна, от света, от города, который наблюдал за ними через дождливое стекло.

Они добрались до дивана – старого, кожаного, помнящего тысячи ночей, но ни одной такой. Одежды становилось всё меньше, между поцелуями и прикосновениями, которые становились всё более отчаянными, всё более голодными. Его футболка. Её свитер. Препятствия, которые больше не имели смысла.

Его кожа была такой горячей – натянутой на мышцах, мозоли от струн на кончиках пальцев. Она исследовала его медленно, жадно – линию ключиц, впадину у основания шеи, где пульсировала вена, выдавая, как сильно он хочет её.

Он отвечал тем же – его губы оставляли след огня на её коже: шея, плечо, ключица, ниже. Руки скользили по её телу с той смесью нежности и страсти, что заставляла её забыть обо всём – о статье, о предательстве, о том, кто она такая и зачем здесь.

– Скажи мне остановиться, – выдохнул он, замирая, глядя на неё снизу вверх, давая последний шанс отступить. – Скажи, и я остановлюсь.

Но Виктория не хотела, чтобы он останавливался. Не хотела думать. Не хотела быть журналистом, карьеристкой, той, кто использует людей для статей. Она хотела быть просто женщиной. Живой. Чувствующей. Здесь. Сейчас.

– Не останавливайся, – прошептала она.

Их тела сплелись – отчаянно, страстно, как будто они пытались стереть границы между собой, слиться в одно. Каждое прикосновение было признанием. Каждый вздох – молитвой. Каждое движение – попыткой сказать то, что не укладывалось в слова.

Она забыла, как дышать. Забыла своё имя. Помнила только его – его руки, его губы, его голос, произносящий её имя так, будто это священное слово. Его тело, движущееся в такт с её телом, находящее ритм, древний как время.

Напряжение росло, накатывало волнами – всё выше, всё сильнее, – пока наконец не достигло пика и не разбилось, как волна о скалы, унося их обоих в водоворот ощущений, слишком сильных, чтобы быть реальными.

Они лежали – переплетённые, тяжело дышащие, покрытые испариной, – так долго, что минуты потеряли смысл. Его рука лениво рисовала узоры на её спине. Её голова покоилась на его груди, она слушала, как постепенно успокаивается его сердцебиение.

За окном дождь продолжал падать. Город жил своей жизнью. Время шло, неумолимое и равнодушное.

И Виктория понимала – с ужасающей ясностью, – что только что совершила непростительное. Не потому, что переспала с ним. А потому, что сделала это, зная, что предаст его. Что всё, что произошло сегодня, станет частью статьи, которую она обязана написать.

Но сейчас, в этот момент, она позволила себе не думать об этом. Просто лежать в его объятиях. Слушать его дыхание. Притворяться, что это может длиться вечно.

Хотя оба знали, что не может.

Наконец Кай взял её за руку – переплёл пальцы с её пальцами, крепко, как обещание, которое не сможет сдержать, – и повёл к большому окну, выходящему на ночной город.

– Смотри, – сказал он тихо, обнимая её сзади, прижимая к себе, уткнувшись подбородком в её плечо. – Нью-Йорк всегда красив под дождём. Даже когда всё внутри разрушено. Может, даже особенно в этот момент.

За стеклом город мерцал миллионами огней, размытых дождём до импрессионистской картины. Где-то там внизу люди жили своими жизнями, не зная и не заботясь о том, что здесь, в этом лофте, двое совершают ошибку, которая изменит всё.