Линда Бруннен – Кай (страница 10)

Виктория обхватила тёплую чашку обеими руками, пытаясь согреть пальцы, которые вдруг стали ледяными, несмотря на духоту в лофте.

– Почему я? – Вопрос вырвался тихо, почти шёпотом, и в её голосе прозвучало не кокетство, не ложная скромность, а искреннее, почти детское удивление. Она действительно не понимала.

Он медленно поднял глаза – не сразу, давая себе время решиться, – и посмотрел прямо на неё. Долго. Пронзительно. Без той привычной защитной маски усталой иронии, без барьеров, которые обычно выстраивал между собой и миром.

И что-то внутри неё дрогнуло. Неуместно. Непрофессионально. Опасно.

– Не знаю, – сказал он с той редкой, обезоруживающей честностью, когда человек признаёт, что сам не понимает своих мотивов. – Может, потому что ты не смотришь на меня, как все остальные. Не как на монстра, которого нужно избегать и обсуждать шёпотом. Не как на павшего героя, которого надо спасать и реабилитировать. Не как на жертву системы, которую следует пожалеть и забыть. – Он помолчал, подбирая слова. – Просто… по-другому. Как на человека, наверное.

Виктория почувствовала, как внутри что-то резко сжалось – острый, почти физический укол. Вины. Стыда. И чего-то ещё – тёплого, пугающего, того, что категорически нельзя было чувствовать. Она отчаянно гнала эту мысль прочь, как отмахиваются от назойливой осы. «Нет. Это просто эмпатия. Профессиональная близость. Синдром заложника наоборот. Что угодно, только не это».

– А как я смотрю? – спросила она, хотя боялась ответа. Боялась услышать правду, которая разрушит последние остатки профессиональной дистанции. Боялась ещё больше – что он назовёт то, что она уже начинала чувствовать и отчаянно пыталась не признавать.

Кай не ответил сразу. Он смотрел на неё так, будто пытался сформулировать что-то важное, что нельзя испортить неточным словом. И в этой паузе Виктория заметила – впервые действительно заметила, а не просто зафиксировала для статьи, – как падает свет на его лицо. Линию скул. Усталость в уголках глаз. То, как он прикусывает губу, когда думает.

«Останови это. Прямо сейчас. Ты здесь не для этого».

– Как будто видишь, – произнёс он наконец просто, без украшений. – Не образ из заголовков. Не легенду, которую пересказывают на форумах фанатов. Не скандал, разобранный на цитаты в твиттере. – Его голос стал тише, почти интимным, и Виктория почувствовала, как учащается пульс. – Меня. Того, кто здесь, сейчас. Со всем дерьмом, ошибками и страхами. Живого.

Он сказал это спокойно, без пафоса и театральности, но эти слова прошли сквозь неё, как электрический разряд – внезапный, мощный, оставляющий после себя жжение и онемение одновременно.

Потому что он был прав. И потому что он так ужасно, катастрофически ошибался.

Она действительно видела его. И это было проблемой. Потому что чем больше она видела – не персонажа для статьи, а человека с его болью, юмором, талантом, уязвимостью, – тем сильнее становилось то чувство, которое она отчаянно давила в себе каждый раз, когда оно всплывало. Тёплое. Притягивающее. Совершенно недопустимое.

«Это не влюблённость. Не может быть. Это просто… близость от долгих разговоров. Эффект общей тайны. Химия мозга, не больше. Пройдёт, когда статья будет написана».

Но где-то в груди, в том месте, где живут честные ответы, шептал тихий голос: «Ты врёшь себе. И ты это знаешь».

А ещё она предавала то, что видела, превращая это в материал, в контент, в товар. И он не знал об этом. Доверял ей. А она записывала каждое слово на диктофон, спрятанный в кармане куртки.

Виктория отвела взгляд первой, не в силах больше выдерживать эту честность – его и невозможность собственной.

Они говорили долго – пили остывающий кофе, а дождь за окном то усиливался, то стихал, как дыхание. Снова о музыке и том, что она значила для него раньше, когда ещё не превратилась в индустрию и товар. О том, что значит потерять себя – не в один момент, а постепенно, по кусочкам, так, что не замечаешь, пока не обернёшься и не увидишь, что от тебя почти ничего не осталось. О страхе проснуться однажды и понять, что всё, что ты строил годами, – карьера, репутация, творчество, – теперь принадлежит кому-то другому, а у тебя остались только обломки и обвинения.

Кай рассказывал о песнях, которые так и не были дописаны – мелодии, застрявшие на полпути между замыслом и воплощением. О риффах, записанных в три ночи на диктофон телефона, когда вдохновение приходило внезапно и исчезало так же быстро, не дожидаясь утра. О строчках, что звучали только в его голове, потому что он боялся их записать, боялся, что они окажутся недостаточно хороши или, что ещё хуже, что кто-то снова их украдёт.

Виктория, как обычно, внимательно слушала, иногда задавала вопросы – осторожные, не журналистские, а человеческие, – делая вид перед самой собой, что всё это лишь материал для статьи, профессиональное интервью в неформальной обстановке. Что она контролирует ситуацию. Что она здесь по работе.

Но внутри всё уже смещалось. Тектонические плиты её сознания двигались, меняя привычный ландшафт. Границы размывались, как акварель под дождём. Не было уже «объекта интервью» и «журналистки». Не было профессиональной дистанции и холодного контроля, на которых она строила карьеру.

Была только она – живая, дрожащая, чувствующая то, что чувствовать было категорически нельзя. Опасно. Непрофессионально. Разрушительно для всего, что она пыталась построить.

Она ловила себя на том, что смотрит на его руки слишком долго. На то, как он проводит пальцами по волосам, когда задумывается. На изгиб его губ, когда он говорит о музыке – единственное, что заставляет его лицо светлеть. Она замечала детали, которые не нужны для статьи: шрам на запястье, потёртость джинсов на коленях, то, как меняется его голос, когда он говорит о прошлом – становится глубже, тише, как будто каждое слово причиняет боль.

«Останови это, – приказывала она себе. – Ты что, влюбляешься в него? Идиотка! И это худшее, что можно придумать. Худшее для вас обоих».

Но сердце не слушало доводов рассудка. Оно билось чаще каждый раз, когда их взгляды встречались. Оно замирало, когда он улыбался – редко, но настояще. И оно разрывалось пополам от осознания того, что она предаёт этого человека. Прямо сейчас. Каждую секунду.

Потому что где-то в кармане её куртки, небрежно брошенной на спинку стула, телефон продолжал хладнокровно записывать. Безмолвный свидетель. Предатель, которого она сама принесла с собой в его дом, в его последнее убежище.

Записи работала исправно, пожирая гигабайты памяти, фиксируя каждое слово, каждую паузу, каждое откровение. И с каждой минутой груз этого предательства становился невыносимее.

«Скажи ему. Прямо сейчас. Признайся про запись. Дай ему выбор».

Но она молчала. Потому что боялась. Не его реакции – хотя и её тоже. Боялась потерять это. Эти часы. Эту близость. Его голос. Его доверие. То чувство, которое расцветало в груди, несмотря ни на что, вопреки здравому смыслу и профессиональной этике.

Она влюблялась. Медленно, неотвратимо, катастрофически. В человека, которого использовала. В историю, которую собиралась превратить в товар.

И это было самым жестоким предательством из всех возможных.

Он поднялся с дивана – движение плавное, естественное – и подошёл к стене, где висели гитары. Снял с крюка старую акустическую – потёртую, с царапинами и наклейками концертных площадок, каждая из которых была маленькой историей.

– Хочешь услышать то, чего никто не слышал? – спросил он, не оборачиваясь, и в его голосе была уязвимость, которую невозможно подделать.

Виктория кивнула, не доверяя себе говорить. Горло сжалось. Глаза предательски защипало.

Потому что она понимала: то, что он сейчас сделает, – это не для статьи. Это для неё. Для человека, которого он увидел в ней.

Кай сел на деревянный табурет у окна – там, где дождь скользил по стеклу тонкими серебряными линиями, – устроил гитару на коленях и начал играть. Медленно. Без слов. Только музыка, чистая и обнажённая, как нерв.

Каждая нота звучала будто признание. Будто он разговаривал с ней на языке, который существовал раньше слов – древнем, честном, безжалостном. Мелодия была простой, почти минималистичной, но в ней жила такая боль и такая нежность одновременно, что Виктория почувствовала, как перехватывает дыхание.

Она стояла в нескольких шагах от него, прислонившись к стене, не решаясь пошевелиться, будто любое движение могло разрушить эту хрупкую магию. Смотрела на его руки – на то, как пальцы скользят по струнам, уверенно и нежно, извлекая звуки, которые проникали под кожу, в кровь, в самое сердце. И ей стало страшно – потому что казалось, будто он прикасается не к гитаре, а к ней. К тем местам в душе, куда она никого не пускала.

Песня оборвалась внезапно – не закончилась, а именно оборвалась, как фраза, которую не решились договорить. Кай опустил голову, и влажные волосы упали на лицо. Улыбнулся – криво, с горечью.

– Вот и всё, – сказал он тихо. – Незаконченная песня для незаконченной жизни.

– Это красиво, – выдохнула Виктория, и голос её прозвучал хрипло, будто она долго молчала.

– Это неправда, – парировал он, поднимая глаза. – Но спасибо, что соврала. Приятно.

Он аккуратно поставил гитару к стене и поднялся с табурета. Посмотрел на неё – долго, пристально, изучающе. Слишком долго и слишком глубоко.