Лина Вэй – Угнать за 20 секунд (страница 2)

— У меня «Мерседес», — сразу начал он, не здороваясь. — Не заводится.

Макс даже не поморщился. Он просто кивнул, как будто это была самая обычная фраза, вроде «Сегодня дождь».

— Хорошо, — спокойно сказал он. — Где стоит?

— На парковке у торгового центра, — ответил клиент. — Я думал, он сам заведётся.

Оля чуть не рассмеялась, но вовремя прикусила язык. Макс бросил на неё короткий взгляд — «не сейчас» — и снова повернулся к клиенту.

— «Сам заведётся» — это не диагноз, — мягко, но твёрдо сказал он. — Давайте сначала посмотрим, что там с аккумулятором, потом с иммобилайзером. А потом уже будем думать, верит он в нас или нет.

Клиент нахмурился, будто ему предложили не починить машину, а прочитать лекцию по философии.

— Вы что, не можете просто посмотреть?

— Могу, — кивнул Макс. — Но если я посмотрю и скажу «всё нормально», а он опять не заведётся, вы скажете, что я ничего не сделал. Поэтому я сначала посмотрю, потом расскажу, что увидел, потом спрошу, что делаем дальше. Это не бюрократия. Это чтобы вы знали, за что платите.

Клиент помолчал, потом неохотно кивнул.

— Ладно. Только побыстрее.

— Быстрее, чем физика позволяет, не бывает, — пробормотал Макс, когда клиент вышел. Потом повернулся к Оле: — Запомни: клиент всегда хочет быстрее. Но машина не хочет. Машина хочет, чтобы её слушали.

Оля кивнула.

— А если она не говорит? — спросила она.

— Значит, притворяется мёртвой, — хмыкнул Макс. — И тогда надо искать, кто её «убил». Чаще всего это аккумулятор, реже — свечи, ещё реже — гордость владельца.

Отец, до сих пор молчавший, вдруг тихо добавил:

— Или вера. Некоторые думают, что машина заводится от веры. Как будто если сильно хотеть, она сама поедет.

Макс фыркнул.

— Вера — это хорошо. Но без аккумулятора далеко не уедешь.

Они переглянулись — Макс, Оля и отец — и в этом взгляде было что-то важное: не просто шутка, а общий язык, на котором они говорили уже много лет.

Пока Макс с клиентом уходили к «Мерседесу», Оля осталась у «Тойоты». Она снова присела, потрогала рычаг, прислушалась к тому, как он двигается. И вдруг поняла: да, это не просто стук. Это цоканье. Тихий, упрямый звук умирающей детали.

Она улыбнулась.

— Привет, — прошептала она машине. — Я тебя слышу.

И в этот момент ей показалось, что машина чуть вздохнула в ответ — не звуком, а вибрацией, которая прошла по металлу и коснулась её пальцев.

Позже, когда клиент уехал (с машиной, которая всё-таки завелась, и с квитанцией, где всё было расписано по пунктам), Макс вернулся в мастерскую, снял перчатки и бросил их на верстак.

— Ну что, — сказал он, глядя на Олю. — Теперь ты знаешь: машина — это не железо. Это характер. И если ты его чувствуешь, ты можешь с ним договориться. Даже если он вредный.

Оля кивнула, но не стала говорить, что уже договорилась. Пусть это останется её маленьким секретом.

Отец аккуратно закрыл каталог и встал, чуть задержавшись на секунду, чтобы не показать, как тяжело ему даётся каждое движение.

— Молодцы, — тихо сказал он. — Хорошо работаете.

Макс хотел было отмахнуться, но не стал. Просто кивнул.

— Стараемся, — сказал он.

А Оля вдруг подумала: вот этот день — обычный, пахнущий маслом и бензином, с ворчливым братом и тихим отцом — был самым правильным из всех. И ей хотелось, чтобы он длился подольше. Чтобы не было никаких счетов на столе, никаких срочных операций, никаких двадцати секунд, за которые нужно успеть переступить черту.

Но где-то в глубине кармана куртки лежал маленький чёрный прибор — тот самый, что щёлкал замки, как будто они сами хотели открыться. И он напоминал: мир не всегда даёт время на разговоры с машинами. Иногда он требует действий.

Глава 2. Счёт, который нельзя игнорировать

Больница пахла так, будто пыталась стереть все остальные запахи мира: хлоркой, спиртом, чем-то острым и безжизненным. Этот запах въедался в ноздри и заставлял дышать поверхностно, будто если вдохнуть глубже — сразу поверишь, что тут всё серьёзно.

Оля шла по коридору рядом с отцом, стараясь держать шаг ровно, не спешить, не выглядеть так, будто ей хочется сбежать. Отец шёл сам, без костылей, с прямой спиной и чуть приподнятым подбородком — как будто это был не приём у врача, а деловая встреча, на которую нельзя опаздывать и нельзя показывать слабость.

Макс шёл позади, молча. Он не шутил, не отпускал своих обычных реплик про «врачей, которые любят писать неразборчиво, чтобы казаться умнее». Он просто держал папку с анализами, смотрел в пол и иногда коротко кидал взгляд вперёд — проверяя, всё ли в порядке.

— Ну вот, — отец чуть замедлился у двери кабинета. — Не надо переживать. Это просто разговор.

Оля хотела сказать: «Я не переживаю», но слова застряли. Потому что она переживала. Сильно.

В кабинете было светло и слишком чисто. Врач — женщина лет пятидесяти, с внимательными глазами и усталой улыбкой — поздоровалась, предложила сесть, забрала папку. Листала бумаги, хмурилась, делала пометки. А Оля смотрела на её руки — аккуратные, спокойные, будто они привыкли держать в себе все плохие новости и выдавать их порциями, чтобы не оглушить сразу.

— Ситуация непростая, — наконец сказала врач, откладывая бумаги. — У вашего отца прогрессирующее поражение сосудов, и есть критическое сужение в одной из ключевых артерий. Нужна операция. Эндоваскулярное вмешательство — стентирование.

Отец кивнул, будто речь шла не о его теле, а о ремонте трубы в подвале.

— Понятно, — сказал он. — И что дальше?

Врач посмотрела на него, потом на Олю и Макса, как будто выбирала, кому говорить проще.

— Дальше — подготовка, обследование, и затем сама операция. Шансы хорошие, если сделать вовремя. Но… — она чуть помедлила, подбирая слова, — стоимость процедуры немаленькая. В частной клинике — порядка восьмисот тысяч рублей. Плюс анализы, плюс пребывание в стационаре. Если считать всё вместе, выйдет примерно миллион.

Оля почувствовала, как пол чуть качнулся. Миллион. Это слово упало в тишину кабинета, как камень в воду, и круги пошли по всему её телу — от затылка до кончиков пальцев.

— А по ОМС? — быстро спросил Макс. Голос у него был ровный, но в нём уже слышалось напряжение, как в натянутой струне.

— По ОМС можно, — кивнула врач. — Но очередь. Сейчас ожидание — около трёх месяцев. А у нас нет этих трёх месяцев. Состояние нестабильное. Каждый месяц риск осложнений растёт.

Отец хотел что-то сказать, но закашлялся — сухо, надрывно, звук царапал воздух. Оля инстинктивно подалась вперёд, хотела положить руку ему на плечо, но остановилась: он бы не позволил. Он терпеть не мог, когда его жалели.

Когда кашель стих, отец выдохнул, провёл ладонью по лицу и тихо сказал:

— Значит, надо искать деньги.

Врач кивнула, но в её взгляде было что-то похожее на сожаление — не жалость, а именно сожаление, что мир устроен так, что здоровье приходится покупать.

— Я дам вам список клиник, где можно сделать операцию быстрее, и контакты координаторов. Они помогут с оформлением. Но решать нужно в ближайшее время.

Они вышли из кабинета почти молча. Отец снова шёл прямо, будто ничего не случилось. Макс нёс папку, и пальцы его чуть сжимались на краях, как будто он хотел её смять, но сдерживался. Оля шла между ними, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел.

В коридоре было шумно: кто-то плакал, кто-то говорил по телефону слишком громко, лифт звякнул и распахнул двери. Но для Оли этот шум звучал как сквозь вату.

Они остановились у окна, где из рамы дуло, и город внизу казался серым и чужим.

— Ладно, — сказал отец, глядя в окно. — Не будем паниковать. Что-нибудь придумаем.

Макс посмотрел на него. И Оля увидела, как в его глазах мелькнуло что-то — не надежда, а попытка её изобразить.

— Да, — медленно произнёс Макс. — Мы что-нибудь придумаем.

Но в этих словах не было уверенности. Они звучали как обещание, которое он сам не знал, сможет ли сдержать.

Оля достала из кармана телефон, открыла калькулятор, начала быстро считать: сколько у них на счетах, сколько можно взять в долг, сколько они зарабатывают в мастерской за месяц… Цифры плясали перед глазами, складывались в суммы, которые были слишком маленькими, чтобы покрыть миллион.

— Может, кредит? — неуверенно предложила она. — Или рассрочка?

Макс покачал головой.

— На такую сумму без залога не дадут. А если и дадут, проценты съедят всё. Да и… — он покосился на отца, — он не согласится. Ты же знаешь.

Отец действительно не согласился бы. Для него взять деньги в долг на лечение — всё равно что признать себя обузой. А он ни за что не хотел быть обузой.