Лина Вэй – РУМПЕЛЬШТИЛЬЦХЕН (страница 2)

— Иногда сказки умнее науки, — буркнул Костя, но без злости. Просто как факт, который неприятно признавать.

Маша ещё раз щёлкнула фотоаппаратом — на этот раз крупным планом. Фигурка лежала неподвижно, но в кадре казалась живой. Будто вот-вот шевельнёт пальцами.

— Ладно, — Маша выдохнула. — Убираем в контейнер. Герметичный. И ставим в холодильник, но не в морозилку. Пусть будет при плюс четырёх.

Костя помог ей уложить фигурку в пластиковый бокс, защёлкнуть крышку. Маша проверила трижды — плотно ли, нет ли щелей. Потом поставила бокс в холодильник, закрыла дверцу.

— Готово, — сказала она, будто убеждая себя. — Теперь — отчёт. И кофе. Много кофе.

Костя усмехнулся.

— Я сварю. Ты фоткай.

Пока он гремел кружками и зёрнами в кофемолке, Маша села за компьютер, открыла папку с фотографиями. Перелистывала кадры один за другим: общий план, крупный, текстура, профиль. Всё выглядело нормально. До тех пор, пока она не дошла до двух снимков подряд — тех, что сделала буквально с разницей в десять секунд.

На первом фигурка лежала, пальцы чуть поджаты, как у спящего ребёнка.

На втором — пальцы были чуть разведены. Не сильно. Но заметно.

Маша замерла. Приблизила. Покрутила яркость, контраст. Нет, это не блик. Не тень. Пальцы действительно в другом положении.

Она моргнула, потёрла глаза.

«Усталость, — подумала она. Или я случайно сдвинула стол, когда меняла ракурс».

Но стол не двигался. Она помнила — стояла неподвижно, только руку тянула к кнопке затвора.

— Всё? — Костя поставил перед ней кружку. Над паром вился лёгкий аромат корицы — он всегда добавлял щепотку, «чтобы жизнь казалась чуть слаще».

Маша вздрогнула, будто её поймали за чем-то запретным.

— Да, — быстро сказала она, сворачивая фото. — Почти. Ещё пара кадров, и всё.

Костя сел напротив, подул на свой кофе.

— Ты какая-то… дёрганая.

— Просто устала, — улыбнулась Маша. — Тут тишина давит. Знаешь, когда вокруг только снег и ветер, любой шорох кажется криком.

Костя кивнул, будто понял.

— Это да. Тут даже чайник свистит, как сирена.

Они посидели молча, пили кофе. За окном темнело — короткий зимний день съедался быстро, и небо становилось тяжёлым, фиолетовым. В лаборатории трещал радиатор, где-то капала вода — обычные звуки, которые вдруг казались слишком громкими.

Когда Костя ушёл проверять генератор, Маша снова открыла фото. Ещё раз посмотрела на два кадра. Пальцы. Положение. Разница.

Потом закрыла ноутбук, будто прятала что-то постыдное.

«Просто усталость, — повторила она про себя. — Просто свет. Просто мне хочется, чтобы это было чем-то большим, потому что иначе это просто камень, и день прошёл зря».

Она встала, проверила холодильник — контейнер стоял ровно, крышка на месте. Потрогала стекло — холодное, но обычное.

— Спокойной ночи, — тихо сказала она, будто обращаясь к содержимому. — Ничего не делай до утра.

И вышла, выключив свет.

Ночью Маша не спала долго. Ворочалась, слушала, как ветер бьётся в стены, как скрипит металл. Ей казалось, что из лаборатории доносится тихий звук — не капанье, не треск, а что-то другое. Будто кто-то осторожно двигает пальцами по пластику.

Но когда она встала, надела куртку и заглянула в лабораторию — там было тихо. Темно. Контейнер стоял на месте. Крышка — защёлкнута.

Маша постояла минуту, потом закрыла дверь.

«Завтра отправлю кожу, — подумала она. — Завтра всё станет проще. Когда будут цифры, даты, факты — всё встанет на свои места».

Она вернулась в комнату, легла, натянула одеяло до подбородка. И почти сразу уснула — крепко, без снов, как будто сама природа мерзлоты забрала у неё даже мысли.

А в холодильнике, в герметичном контейнере, фигурка лежала неподвижно.

Или ей так казалось.

Глава 3. Кожа

Утро началось с того, что Костя постучал в дверь трижды, потом ещё раз — как будто проверял, живая ли она там.

— Маша! — голос у него был бодрый, но с хрипотцой, как у человека, который слишком долго дышал морозным воздухом. — Почта пришла. Ну, то есть не почта, а файл. Из института.

Маша села на кровати, потянулась, зевнула так, что в ушах щёлкнуло. За окном всё тот же снег, всё та же тишина, будто мир накрыли ватным одеялом. На тумбочке остывал вчерашний чай — она любила пить его из кружки с надписью «Я выживу, потому что у меня есть кофе», хотя сейчас там был чай.

— Иду, — крикнула она, натягивая свитер. Шерсть кололась, но это было приятное, знакомое покалывание — как напоминание, что ты живой.

В лаборатории пахло спиртом и чем-то сладким — Костя, видимо, опять положил в кофе сгущёнку. Он сидел за компьютером, тыкал пальцем в экран, будто хотел проткнуть его насквозь.

— Смотри, — сказал он, не поднимая головы. — Кожа. Радиоуглерод.

Маша подошла, встала у него за плечом. На экране был отчёт: сухие цифры, графики, кривые. Она пробежала глазами по строчкам, пока взгляд не зацепился за главное.

— 1940–1950-е? — переспросила она, будто хотела услышать это ещё раз, чтобы поверить. — Не древняя?

Костя кивнул, повернул к ней лицо — глаза у него были серьёзные, без шуток.

— Совсем не древняя. По меркам мерзлоты — это буквально вчера. Кто-то взял эту фигурку, аккуратно завернул в кожу — хорошую, выделанную, не какую-нибудь случайную тряпку — и специально вмёрз её на глубине семнадцати метров. Туда она сама не упала. Её положили.

Маша медленно опустилась на стул. Тот скрипнул, привычно, по-домашнему.

— То есть это не случайность, — прошептала она. — Это… захоронение. Или запечатывание.

Костя пожал плечами, но плечи у него были напряжённые, не расслабленные.

— Или и то, и другое. Знаешь, как в сказках: «запечатать зло, чтобы не вырвалось». Только тут не сказка. Тут реальные люди. В середине прошлого века.

Маша вдруг почувствовала, как по спине пробежал холодок, не от мороза, а от чего-то другого — от понимания, что они тронули не просто артефакт, а чью-то отчаянную попытку что-то остановить.

— Надо позвонить в институт, — сказала она, скорее чтобы сказать хоть что-то обычное, нормальное. — Уточнить методику. Может, ошибка.

— Может, — спокойно согласился Костя. — Но я бы не надеялся. У них там хорошие приборы.

Маша кивнула, встала. Подошла к телефону — старому, с диском, который ещё работал благодаря какой-то инженерной магии и упрямству. Пальцы сами собой потянулись к набору.

Она хотела набрать номер института. А набрала номер Марка.

Старый номер. Тот, который знала наизусть.

Гудки шли, длинные, тягучие, как будто телефон звонил не в город, а куда-то в прошлое. И только на третьем гудке Маша вдруг замерла. Поняла. Осознала.

Марк мёртв.

Старая привычка — звонить ему, когда нужно было просто услышать знакомый голос, когда становилось не по себе. Когда хотелось, чтобы кто-то сказал: «Всё нормально, ты просто устала».

Она медленно опустила трубку. Звук щелчка прозвучал в тишине лаборатории слишком громко, как выстрел.

Костя ничего не сказал. Просто подвинул к ней кружку. В ней был кофе, горячий, с той самой щепоткой корицы.

— Прости, — тихо сказала Маша, не глядя на него. — Просто… рука сама.

— Ничего, — так же тихо ответил Костя. — У меня дед, когда волновался, всё время звал бабушку. Хотя она умерла за десять лет до этого. Говорил: «Голос её помню, а лицо уже стирается. Вот и зову, чтобы не забыть».

Маша посмотрела на него. Впервые за утро по-настоящему посмотрела. И вдруг почувствовала, что не одна.