Лина Вэй – РУМПЕЛЬШТИЛЬЦХЕН (страница 4)

— Он стоял в чёрной воде и спрашивал, зачем я его выпустила.

Костя помолчал, потом сказал:

— Это просто мозг. Он берёт твои страхи и делает из них кино. Ты устала, ты переживаешь, ты… ну, ты нашла странную штуку. Естественно, что тебе снятся странные вещи.

Маша вздохнула, взяла кофе, сделала глоток. Горячий, крепкий, с той самой щепоткой корицы. Стало чуть легче.

— Пойдём, — сказала она, вставая. — Надо проверить контейнер. Я вчера… немного нервничала.

Они пошли в лабораторию. Маша шла чуть впереди, будто хотела первой увидеть, что всё в порядке.

Контейнер стоял на столе. Но крышка была треснута — не просто поцарапана, а именно треснута, будто изнутри на неё сильно надавили. Пластик пошёл паутиной мелких трещин, а в центре была дыра размером с монету.

Фигурка лежала на столе — снаружи. Трещина на её лице стала шире. Теперь она выглядела как шрам — грубый, неровный, будто камень пытался плакать.

Маша замерла на пороге. Костя тихо выругался — не зло, а от неожиданности, как человек, который увидел, что его любимый чайник треснул пополам.

— Я её закрыла, — прошептала Маша. — Я проверяла. Три раза.

Костя подошёл ближе, но не трогал. Только смотрел.

— Может, давление? — предположил он. — Перепад температур?

— В контейнере? — Маша покачала головой. — Там герметично. Там не должно быть перепадов.

Костя ничего не ответил. Просто стоял и смотрел на фигурку, будто ждал, что она сейчас моргнёт.

А Маша вдруг вспомнила сон. Слова Марка: «Ты его выпустила». И поняла, что это уже не просто сон. Это было предупреждение. Или воспоминание о чём-то, что она не могла помнить.

— Надо убрать её, — сказала Маша, голос чуть дрожал, но она старалась говорить твёрдо. — Куда-то, где крепче. Где не треснет пластик.

Костя кивнул.

— У меня есть старый сейф, — сказал он. — Ещё с тех времён, когда тут хранили образцы взрывчатки. Тяжёлый, железный. Если туда положить — никакая трещина не поможет.

Маша посмотрела на него.

— Спасибо, — сказала она. — За то, что не говоришь «это ерунда» и не смеёшься.

Костя усмехнулся, но в глазах не было веселья.

— Смеёшься над таким — потом сам не заснёшь, — сказал он. — Давай её упакуем. Только… аккуратно.

Они взяли чистые перчатки, ткань, чтобы не поцарапать фигурку (хотя казалось, что царапать её уже поздно). Маша завернула её, Костя взял и понёс к сейфу. Замок щёлкнул, тяжело, уверенно, как будто говорил: «Теперь ты в безопасности».

— Готово, — сказал Костя, вытирая руки. — Пусть посидит. А мы пока… ну, про творог поговорим. Или про что угодно. Только не про это.

Маша улыбнулась, но улыбка была усталой.

— Давай про рыбалку, — сказала она. — Расскажи, как ты в детстве рыбу ловил. Что-нибудь простое. Что-нибудь, где нет трещин и снов.

Костя задумался, будто вспоминал.

— Однажды я поймал щуку, — начал он. — Она была почти с меня ростом. Я тогда думал, что это чудовище из озера. А дед сказал: «Не чудовище, а просто рыба. Ей тоже жить хочется».

Маша слушала, кивала, пила кофе. И на минуту ей показалось, что всё снова нормально. Что они просто двое учёных на станции, что за окном снег, а внутри — тепло и пахнет корицей.

Но где-то в глубине, за железной дверцей сейфа, фигурка лежала неподвижно.

Глава 5. Раскол

Костя вошёл в лабораторию, как обычно — шумно, будто хотел разогнать тишину, которая тут скапливалась, как иней по углам. Он нёс под мышкой стопку распечаток, а в зубах — карандаш.

— Тут по сейсмике… — начал он и вдруг замер на полшаге. Карандаш выпал и покатился по полу, глухо стуча по доскам.

Маша подняла голову от ноутбука. На столе перед ней стояла фигурка — не в сейфе, а прямо тут, под лампой. После вчерашнего Костя сказал: «Пусть лежит в сейфе», но утром сейф оказался чуть приоткрыт — не взломан, не выбит, а будто кто-то просто забыл защёлкнуть. Маша хотела сразу вернуть фигурку, но сначала решила сделать ещё пару снимков при дневном свете.

— Костя? — позвала она. — Ты чего?

Он не ответил. Просто смотрел на фигурку. Лицо у него стало бледным, как у человека, который увидел призрак — не страшный, а невыносимо знакомый.

Потом он выдохнул, будто из него разом вышел весь воздух.

— Я знаю, что это, — тихо сказал он. Голос был чужим, не его обычным, грубовато-бодрым. — Мой дед рассказывал. Каменный меняла. Его вмёрзли в землю наши предки — ханты, манси, кто-то из местных. Он исполняет желания, но берёт за это душу. Деда учили: если найдёшь — не трогай, засыпь землёй, уйди.

Маша нахмурилась. Она привыкла к местным легендам — они тут были как прогноз погоды: кто-то верил, кто-то нет, но все знали. Но сейчас в голосе Кости не было байки. В нём был страх.

— Костя, — мягко сказала она. — Это артефакт. Может, ритуальный. Но не… не живое зло.

Костя резко поднял глаза.

— Ты не понимаешь, — сказал он. — Дед не сказки рассказывал. Он видел, как один мужик в посёлке шептал что-то над такой же штукой. Через три дня у мужика сын пропал. Не убежал, не утонул — просто исчез. Дверь была закрыта изнутри, окна закрыты, а мальчика не было. И мужик потом сам в тайгу ушёл. Нашли только сапоги.

Маша встала, подошла к нему, положила руку на плечо. Плечо было твёрдым, напряжённым, как натянутая струна.

— Костя, — повторила она. — Мы учёные. Мы не можем принимать легенды как протокол. Давай я отправлю фото в этнографический отдел. Пусть скажут, что это за тип фигурки, есть ли аналоги.

Костя посмотрел на неё, будто пытался найти в её лице хоть каплю того же страха, что чувствовал сам. Не нашёл. И тогда опустил плечи — не расслабился, а просто сдался на время.

— Ладно, — буркнул он. — Только… убери её обратно. В сейф. Прямо сейчас.

Маша кивнула. Взяла чистую ткань, аккуратно завернула фигурку. Та была ледяной, как всегда, но сегодня холод казался злым — не просто морозным, а будто хотел проникнуть внутрь.

— Готово, — сказала Маша, щёлкнув замком сейфа. — Пусть посидит. А мы пойдём пить чай. Я даже заварю тот, что ты терпеть не можешь — с чабрецом.

Костя слабо усмехнулся.

— С чабрецом — это жестоко, — пробормотал он. — Но ладно. Хоть поболтаем про что-то нормальное. Про рыбу. Про снег. Про то, какой генератор опять гудит, будто поёт романсы.

Они вышли из лаборатории, закрыли дверь. Костя ещё раз оглянулся на сейф, будто хотел убедиться, что тот действительно стоит на месте.

— Вечером я его на цепь посажу, — сказал он уже в коридоре. — Или приварю. Шучу. Наверное.

Маша рассмеялась — коротко, чтобы смех не прозвучал как насмешка.

— Не надо приваривать, — сказала она. — Просто посидим. Поедим ту сгущёнку, которую ты прячешь.

Костя фыркнул.

— Кто прячет? Я её берегу. Это стратегический запас.

В жилом блоке было тепло, пахло хлебом и чем-то уютным, старым — как в доме у бабушки, где всегда было слишком много вещей и слишком мало места, но зато было спокойно. Они сели за стол, Костя достал банку сгущёнки, ложку, две кружки. Разлил чай — обычный, чёрный, без чабреца, к облегчению Маши.

Говорили про пустяки. Про то, как в детстве Костя провалился под лёд и его вытаскивал дед. Про то, как Маша в университете забыла сдать курсовую и пришла к преподавателю с пирожками, и он всё равно поставил тройку, но пирожки съел. Про снег, который в этом году какой-то особенно упрямый — ложится и не хочет таять.

К вечеру Костя немного оттаял. Даже пошутил:

— Знаешь, если эта штука действительно исполняет желания, я бы загадал, чтобы генератор перестал гудеть по ночам.

Маша улыбнулась.

— А я — чтобы Саша прислал мне рисунок. Он рисует каждый день, а доходит раз в неделю.

Костя кивнул.

— Пусть дойдёт, — серьёзно сказал он. — Пусть всё доходит.

Когда стемнело, Костя ушёл проверять оборудование. Маша осталась в лаборатории — хотела дописать отчёт, вставить пару графиков. Она старалась не смотреть на сейф. Но взгляд всё равно туда сползал, как будто сейф притягивал его магнитом.