Лина Серебрякова – СТРАСТЬ РАЗРУШЕНИЯ (страница 46)
— "… немцы — бешеные враги нашей расы, которые хотели держать в рабстве вдвое многочисленное, чем они, племя славян. Необходим союз против Австрии и против Николая. Кто же этот Николай? Славянин? Нет. Голштинско-готторнский господин на славянском троне, тиран чужеземного происхождения! Друг своего народа? Нет, расчетливый деспот без сердца, без всякого чувства ко всему русскому, ко всему славянскому…"
И так неотвратимо и гибельно предсказывал сокрушительные революционные события, что Дубельт и граф Орлов вздрагивали, читая его.
— Схватить бы его и доставить к нам! Если бы прусское правительство действовало твердо, оно бы выдало нам этого мошенника.
— Может, подкупить его помилованием и обязать жить в России?
— Он сам допрыгается и очень скоро. Нам доносят, что он замахивается на восстание в Праге. Очень удобный случай.
Но явно преследуют Бакунина не прусское и не австрийское правительства, а почему-то господин Маркс.
Именно в его "Новой рейнской газете" черным по белому было помещено сообщение, будто бы госпожа Жорж Санд располагает неопровержимыми документами того, что Бакунин действует по поручению русского правительства. Журналистская "утка" сработала как бомба. Пока писательница в ужасе опровергала фальшивку, а редакция с прискорбием извинялась перед обоими, дело было сделано. Вокруг Бакунина вновь пустота, бунтарь-одиночка, он страшно нуждается, он зол, нелюдим, он питает самые разбойничьи намерения и относительно немцев, и относительно Императора Николая.
Но… это последние провалы перед головокружительным взлетом.
При подъезде к Праге Михаилу доложили, что к восстанию еще не все готово, а проще говоря, не готово ничего, и лучше переждать время в Дрездене, пока события сойдутся в благоприятном сочетании. В Дрездене же само по себе начиналось какое-то собственное народное волнение. Его руководители, все старые знакомые, пригласили Бакунина командовать отражением правительственных войск.
Стрельба уже началась.
Бакунин согласился. Его натура требовала деятельности, немедленной, сиюминутной. Он видел, что и здесь мало что готово для серьезного "дела", что люди растеряны и разобщены. И встал у руля, командовал, распоряжался с офицерской уверенностью, его звонкий металлический голос звал "рискнуть головой".
В эти дни его узнал Рихард Вагнер.
Удивительно!
Во всех великих людях, встретившихся на пути Бакунина, он оставлял ощущение величия и мощи, "львиной натуры" как сказывал еще Виссарион Белинский, к тому времени уже год как умерший от злой петербургской чахотки.
Так и Вагнер, бунтарь, ниспровергатель музыкальных канонов, ощутил в Бакунине, несмотря на страшные речи, нежную чуткость, сочетание варварской дикости с чистейшим идеализмом, уловил в нем тонкую музыкальность, огонь и страсть к огню. С ужасом восхищения наблюдал великий музыкант одетого в черный фрак Мишеля, высокого, отлично державшего свое крепкое атлетическое тело, уверенно распоряжавшегося в дыму, под обстрелом, ободрявшего растерянных людей.
И еще заметил этот обостренный наблюдатель, что сам Бакунин занимался делом, которое как бы не казалось ему серьезным, будто есть дело и Дело. Очень странно!
— Оказывается, — удивился знаменитый композитор, — русского человека легко можно убедить в том, что предать огню замки и имения — дело справедливое и богоугодное, что привести в действие разрушительную силу — дело, достойное разумного человека. Я понял, что славяне — наиболее способные, неиспорченные люди, но к демократии, к республике равнодушны, как к вещам нестоящим.
С 4 по 9 мая 1849 года Бакунин — полный диктатор Дрездена.
В артиллерийском азарте он громит самые художественные здания, устраивает в театре склад горючих боеприпасов и сжигает его, огонь и разрушения вихрем несутся по всем улицам старинного города. Для защиты городских стен от солдат Короля он приказывает вынести из Дрезденской галереи и выставить в качестве щитов бесценные картины Рафаэля, Тициана, Рубенса, рассчитывая, что противник не посмеет стрелять в шедевры
(Так или иначе, он со смехом рассказывал об этом на склоне лет!)
Когда же войска начали теснить повстанцев, он в боевом порыве предложил своим друзьям взорвать себя вместе с ратушей. Те вежливо отклонили великую честь. Тогда Бакунин организовал безупречно правильное отступление, вывел людей из-под огня, скрылся сам, и лишь предательство приютивших на ночь хозяев километрах в пяти от Дрездена позволило преследованию схватить его.
При виде жандармов Мишель дрогнул, представив, что будет немедленно выдан России. Это страшило его больше всего.
— Я готов к смерти, но не к выдаче.
Ответ, что его повезут в тюрьму Кенигштейн, удовлетворил его полностью.
В Петербурге известие было встречено с воодушевлением. Не меньшее удовольствие доставил царю и тот факт, что именно его офицер столь удачно действовал против прусского короля.
— Командовал? И как?
— Блестяще, Ваше Величество.
…
Николай I называл себя «дворцовым каторжником».
Он и в самом деле входил в кабинет в пять часов утра и с необходимыми перерывами, смотром войск, дипломатическими приемами, решением насущных вопросов огромной Империи работал до вечера.
Сейчас он величественно возвышался за своим столом с бумагами и папками, а перед ним стоял Генерал-Губернатор Восточной Сибири Николай Муравьев. На диване расположился министр иностранных дел, Канцлер Карл Васильевич Нессельроде (Карл Роберт фон Нессельроде-Эресхвен), щуплый, носатый старичок в очках, в черному сюртуке, под которым голубела муаровым рисунком широкая лента, и светились высокие ордена. Видна была его хмурая настороженность.
Царь, представив присутствующих друг другу, предложив Муравьеву сесть и обратился к нему с замечанием.
— Третий месяц, Николай Николаевич, вы знакомитесь с делами Восточно-Сибирского края. Хозяйство, промышленность. И каторга, доносы, жалобы. Не позавидуешь. Но такова ваша должность.
— Так точно, Ваше Императорское Величество.
Царь осторожно провел рукой по опрятной прическе.
— Вы — боевой офицер и дерзкий управляющий. Вам предстоят сношения с приграничными государствами. Выслушайте напутствие министра иностранных дел.
Нессельроде вскочил с неожиданной резвостью и чуть не забегал по ковровой дорожке.
— Ввиду откровенной вражды с нами Европы, в особенности Англии, дабы не раздражать их лично, вам следует раз и навсегда воздержаться от сношений с Китаем.
Муравьев тоже поднялся, неуступчиво глядя на собеседника.
— Но Китай наш сосед по Амуру.
— Амур — река для нас бесполезная, — кичливо возразил Нессельроде. — Воды ее теряются в песках, в болотах топких. Не вздумайте!
Муравьев оставался спокоен.
— Граница с Китаем не определена, край не исследован.
Нессельроде вскипел.
— Вы слышали? Следует отказаться от Амурского бассейна навсегда, иначе вы поссорите нас с Европой! Равно не трогайте и Сахалин, дабы не беспокоить Японию.
Муравьев был ошарашен. Три месяца он вникал в достоинства и богатства Сибири, их насущность для России, и уже полюбил огромный край, как вдруг…
Император посмотрел на Нессельроде.
— Оставьте нас, Карл Васильевич.
И когда закрылась дверь, спросил с усмешкой.
— У тебя руки чешутся?
У Муравьева даже плечи взметнулись под эполетами.
— Грех не отыскать судоходного пути по Амуру! Иначе не быть нам великой морской державой. Самое малое — незамерзающие порты по всему побережью.
Николай I величественно покивал головой.
— Но смотри… Чтобы комар носу не подточил. Понял? Чтобы не пахло пороховым дымом.
Муравьев с облегчением перевел дух.
— Так точно, Ваше Императорское Величество.
Император возвысил голос в сторону двери.
— Пригласите капитана Невельско́го, — и когда тот вошел, статный, усатый, тридцатилетний, в морской форме, представил его Муравьеву. — Вот, Николай Николаевич, ученик Крузенштерна, капитан судна «Байкал», идущего с грузом на Камчатку. Верно?
— Так точно, Ваше Императорское Величество!
— К тому же спасший жизнь моему сыну Константину. Знакомьтесь.
И представил Муравьева.
— Перед вами Генерал-Губернатор Восточной Сибири, прямой потомок Степана Муравьева, участника экспедиции Витуса Беринга.
И после рукопожатий напутствовал обоих.
— Согласуйте свои задачи, но втихую, тайно, чтобы не пронюхали лисьи носы иноземцев.
В рабочей комнате Муравьева все три стола были завалены папками с документами, письмами, развернутыми дремучими картами, рисунками, схемами. Нынешние карты висели по стенам, тоже разные, составленные отдельными исследователями. Муравьев оглядел комнату посторонними глазами.