Лина Серебрякова – СТРАСТЬ РАЗРУШЕНИЯ (страница 48)
— Узкий пролив! — Невельской радостно перекрестился. — Шириной четыре мили. Глубиной от шести до двадцати аршин. Поздравляю, друзья!
— Ура! Ура! Ура!
После праздничных угощений, песен и плясок капитан Невельской собрал офицеров, зачитал приказ.
— Осмотр устья Амура и пролива между материком и Сахалином должны оставаться государственной тайной. Предлагаю сдать командиру корабля все записи, журналы, документы как чистовые, так и черновики.
… Карл Нессельроде был взбешен.
— Что он творит, этот мальчишка Невельской?! Кому нужно это устье? А флаг над обрывом есть вызов Китаю, перчатка, брошенная Англии и Франции.
Николай I, напротив, ходил по кабинету, насвистывая от радости.
— Не сердитесь на него, Карл Васильевич!
Горбатый нос Нессельроде вздернулся от возмущения.
— Я бы, Ваше Величество, приказал замести все следы самоуправства и примерно наказать ослушников.
— Ваш кумир Меттерних-австрийский так бы и поступил, не сомневаюсь. — и обратившись к Дубельту, приказал.
— За молодецкий, благородный и патриотический поступок повысить Невельского в звании на два чина. Где раз поднят русский флаг, там он спускаться не должен.
…
После прусского приговора в свою очередь австрийское правительство желает пообщаться с Бакуниным. Австрийская полиция рассчитывала подузнать у него о славянских замыслах. Бакунина привезли в Грачин и, ничего не добившись о подробностях готовившегося пражского восстания, отослали в Ольмюц. Скованного, его везли под сильным конвоем драгун; офицер, который сел с ним в повозку, зарядил при нем пистолет.
— Это для чего же? — удивился Бакунин. — Неужели вы думаете, что я могу бежать при этих условиях?
— В вас я уверен, но друзья ваши могут сделать попытку отбить вас; правительство имеет насчет этого слухи, и в таком случае…
— Что же?
— Мне приказано всадить вам пулю в лоб
И товарищи поскакали.
В крепости Ольмюц его поместили в темном сыром каземате, на охапке соломы, а во избежании побега приковали к стене, словно медведя, даже позволили горожанам заглядывать в дверное окошечко, и, вообще, обращались неблагородно. Поначалу Мишель храбрится в позе Прометея, презирающего Богов. (из Гете)
Напевает увертюру к вагнеровскому "Тангейзеру", презирает глазеющих мещан, но временами скисает, думает о самоубийстве, глотает спички, пытаясь отравиться, но не наносит ни малейшего вреда своему могучему телу.
Суд назначен на весну. Бакунин напрочь отрицает свое участие, утаивает сообщников. Впрочем, кое-какие свидетели нашлись.
— Ах, если бы у меня не было подагры! — восклицал один из них, нарушая строгую атмосферу в зале суда. — Ах, господа судьи, если бы у меня не было подагры!
Но слишком громко призывал Бакунин в "Воззвании к славянам" к полному разрушению Австрийской империи, слишком ярко живописал способы революционных действий, ведущих к желанной цели. Австрийская Корона не могла пропустить это мимо ушей.
Поэтому еще в марте, задолго до окончания следствия, граф Нессельроде, со слов австрийского министра-президента, сообщил графу Орлову о том, что Бакунин, по всей вероятности, будет приговорен уголовным судом к смертной казни в конце нынешнего марта месяца. Так и вышло. В течение одного дня обвинительный акт, показания подсудимого, подписание протокола суда и вынесение смертного приговора были проведены с военно-полевой скоростью, что говорило о том, что все разбирательство было заранее решенной комедией.
И точно также, вслед за прошением о помиловании, вторая смертная казнь была заменена на пожизненное заключение в работном доме.
Фемида «сработала». Российского Императора побаивались во всей Европе.
…
Зима в Иркутске стояла снежная, морозная, настоящая сибирская. Днем возле классического дома купца Сибирякова, возведенного им по проекту Джакомо Кварнеги, бумаги и чертежи которого Сибиряков разыскал в архивной пыли Санкт-Петербурга, и построил с упрямством решительного человека, возле этого, ныне губернаторского особняка, толпился народ, и, в стороне, крупнейшие воротилы края: золотопромышленники, дельцы «мягкой рухляди», то бишь, ценной пушнины, хлебные держалы.
В руках виднелись хлеб-соль, кубышки с золотишком, сундучки на телегах. Ждали приезда нового губернатора. Среди воротил сквозил страх.
— Слышь, на той станции от знатного обеда отказался, дары и подношения повыбрасывал. Самоцветы для супруги не принял. Страшно. Неужто уступим? Мы, влиятельные люди!
— Едут, едут! — закричали в народе.
Из-за поворота показался целый поезд кошевок, верховых, обозов. Купцы шагнули ближе. Повозки остановились. Генерал-Губернатор выскочил, помог жене. Холодно взглянул на придвинувшихся богатеев.
— Кто вы, и что вам нужно?
Первым почтительно заговорил известный по доносам Мангазеев.
— Мы — почетные граждане Иркутска. С утра ждем-с.
— Делать нечего — с утра ждете? Никого не приму.
Мангазеев не уступал и уже не боялся.
— Люди от чистого сердца…
— Знаю я ваши плутни. Прииски разбазариваете.
— Наговоры суть, Ваше Превосходительство. Золотые прииски истощились, раздаем, как пустые казенные остатки. Все законно, подписано Государем.
И Муравьев сорвался, заорал на вора.
— Прииски не выработаны, отдаются за взятки! Мне все известно! И не прикрывайтесь именем Государя, гнусные мошенники!
И повернувшись спиной, взял под руку Катрин и стал подниматься по ступеням к входу в особняк.
Внутри ожидал невиданный сюрприз: огромный портрет Гаврилы Державина в шубе.
— Ого! Откуда сие? Неужто Державин был в Иркутске?
— Сие личный подарок Гаврилы Романовича, присланный Сибирякову в благодарность за соболью шубу. В ней и красуется, — ответил генерал Корсаков, первый помощник губернатора и, странное дело, его новая дальняя родня после недавней женитьбы Корсакова.
На другой день в губернаторский особняк были приглашены ссыльные декабристы. За двадцать пять лет многих уж не было, оставшиеся вели деятельную жизнь, поддерживая друг друга. В кабинет вошли девять человек, скромные, умудренные. Князь Сергей Трубецкой, князь Валериан Голицын, князь Евгений Оболенский, Сергей Волконский, Васили Давыдов, Андрей Борисов. Петр Борисов, Аполло Веденяпин и (улыбка) Александр Муравьев.
— Я пригласил вас, господа… — и все оживились словам из «Ревизора». — Поговорим о состоянии края.
Разговор состоялся. О том, что нужны больницы, школы, библиотеки, о планах создания Сибирского Университета, издания газет и журналов. Никто ничего не просил для себя.
— Вы мечтаете о новом поколении русской молодежи, — заключил Муравьев. — начинаем трудиться.
…
А что же Михаил Александрович?
Каков-то он теперь, после двух лет тюремного заключения, двух смертных приговоров и всего, что открылось ему, сокрытому в заточении? По-прежнему ли боится быть выданным Царскому Правительству?
Да, поначалу действие батогов и плетей, хождение сквозь палочный строй под бой барабанов представлялось его воображению весьма живо, но время шло, он уже не знал, что страшнее, и не боялся ничего.
Ничего.
«Однажды ночью меня будят, ведут, везут. Я ужасно обрадовался: расстреливать ли ведут, в другую ли тюрьму — все к лучшему, все перемены. Наконец, приехали. Я увидал русских солдат, и сердце мое радостно дрогнуло.
— Здорово, ребята!
— Не велено разговаривать.
Австрийский офицер потребовал обратно Kaiserliche-konigliche, цепи, собственность австрийской короны. Пришлось перековывать. Наши оказались потяжелее».
Так, в ручных и ножных кандалах провели Михаила Бакунина через Красное село 11 мая 1852 года. Он прибыл на родину и занял арестантский покой номер пять Алексеевского равелина Петропавловской крепости.