Лина Николаева – Пока не рассеется дым (страница 9)

– Если я не получу свой миллион, плохо будет здесь, ясно?

Рена и Джо переглянулись и одинаково покачали головами.

– Я еду с тобой, – заключил Раз, начав из руки в руку перекидывать игральную кость.

– Это тебе кости велели так сделать? – Найдер не сдержал ухмылки.

Раз выдавил:

– Прошлое.

В голову пришла неожиданная мысль: может, Кантор Ризар выбрал их еще по одной причине, из-за тайны Раза? Да, надо все-таки разговорить рыжего. А не получится, так Рену. Под девизом: «Спасем Раза!» она шла на многое – единственный аргумент, который действовал на нее безотказно.

Джо кивнула:

– Хорошо, Най, север так север. Великий Отец не оставит нас.

– Напомни, это ты про невидимого мужика, который приглядывает за каждым из нас, но так ничего и не делает?

Джо бросила в Найдера апельсиновую шкурку. Он поймал ее и кинул назад.

– Най, так говорить нельзя! Великий Отец…

Найдер знал, что смысла спорить нет, но слова все равно вырвались:

– Знал я одного человека. Он учил меня защищать себя. Не бояться труда. Стоять на своем. Он верил, что люди равны, и не побоялся открыть таверну, хотя все в округе презирали его. Вот это Великий Отец. А твой невидимый молчаливый мужик – нет, я не буду звать его.

– Ты говоришь о равенстве, но презираешь меня за мою веру!

– Я не презираю, ведь отчасти это и моя вера. Но я сделал другой выбор. Если ты будешь надеяться на себя, а не на невидимого мужика, ты добьешься большего.

– Великие Мать и Отец защищают меня, а твоего бога зовут деньги!

Раз, Рена и Феб молча наблюдали за пререканиями – не новая для них картина.

– И часто твои боги приходили на помощь? Наверное, когда сестры умирали от голода? Или когда твоего отца забили камнями? А может, когда ты захотела научиться читать, но вам даже книжку не продали, вы же оша! Мой бог решает эти вопросы. Он отзывчивее и честнее.

– Най, ты самое кислое яблоко в мире. Кому-то и такое понравится, но слишком, слишком немногим.

Он встал и, точно театрал, развел руки в стороны.

– Ну раз вы здесь… Рад видеть вас, любители кислых яблок! А теперь поднимайте задницы и собирайте вещи. Мы едем в Норт за нашим миллионом.

Найдер вышел, постукивая тростью, и привалился к стене, едва закрылась дверь. Даже три метра по комнате отозвались болью, хотелось сесть, переждать, перетерпеть, пережить ее. Он тяжело вздохнул и заковылял вниз. У Феба найдется что-нибудь на время, а затем он решит вопрос – его единственный бог и не такое сможет сделать, если принести ему хорошую жертву.

Пять

Короткий промежуток между «старая таблетка уже не действует» и «новая еще не подействовала» Раз использовал для того, чтобы поговорить с Реной. Возвращение в Норт заденет ее старые раны. Ран говорил себе, что идет ради дела – убедиться, что девушка в порядке и не подведет, но «нормальный» час выдавал: дело в другом.

Она уже не спала – привычка к ранним подъемам сохранилась у нее с больничных времен – и собирала вещи в дорогу. Постучавшись и услышав звонкое «да», Раз вошел. Рена обернулась. Тонкая черная водолазка славно подчеркивала стройную фигурку, из пучка игриво выбилась золотая прядь, но некая черта в ее облике неуловимо, как и всегда, твердила, что ей нет места в «Вольном ветре», она другой породы.

– Что-то случилось?

– Хотел узнать, как ты. Волнуешься? Ты, – Раз сделал паузу, засомневавшись в правильности вопроса, но все же решил закончить его: – Увидишься с родителями?

– Раз, – вздохнула Рена и вернулась к укладыванию вещей в сумку. – Не надо говорить как раньше. Мне не нужны иллюзии. Ты примешь таблетку, и все будет по-прежнему.

– Я правда беспокоюсь.

– Полчаса в день? Пока все помнишь? – хмыкнула Рена. Она так и не повернулась, а увидеть ее лицо хотелось. Раз прошел в комнату и сел на кресло у окна, чтобы иметь такую возможность.

«Один, два, три…» – он мысленно пробежался до десяти. Слова Рены не вызывали ни злости, ни раздражения – только усталость. Ему тоже не нравился проклятый замкнутый круг, в который он угодил, и он бы хотел из него вырваться, жить как раньше, но что это возможно, уверенности не было, а цена попытки могла оказаться слишком большой.

– Я все помню. – Помолчав, Ран добавил: – Просто обычно все словно в дыму. Кажется, что это не мои воспоминания, я подглядел жизнь другого человека – много раз смотрел, но недостаточно, чтобы почувствовать к ней хоть что-то.

– Мне жаль, но ты сам сделал этот выбор.

Хотелось разозлиться, однако топлива не хватило – Рена говорила верно. Вместо этого навалились воспоминания, увлекая в глубокий омут, в котором только тонуть.

Прежде Раз так дорожил памятью о детстве: как Лаэрт учил его читать, как защищал от мальчишек, дразнящих за рыжину, как был рядом, в отличие от родителей, проводящих все время в лаборатории. Воспоминания оказались лживыми, поэтому их заменила боль длиною в три года. Она прервалась на несколько месяцев с Реной, но предыдущий груз оказался так велик, что перевесил это короткое, пусть и счастливое воспоминание. Раз решил отказаться от каждого из них, только бы избавиться от прошлого. Да, этот выбор он сделал сам, иначе не скажешь.

– Ты права. Мне уйти, или ты хочешь обсудить Норт?

Оставив сумку, Рена села на кровать. Она смотрела вниз и в сторону и говорила тише обычного:

– А есть что обсуждать? Ты слышал, что сказала моя мать: я – позор и я – убийца. Они бы вернули меня в больницу, если бы не ты. Норт уже давно не мой дом, и родителей у меня нет. Вот и все. Я поеду, раз этого требует работа, а куда, мне безразлично. – Встав, Рена снова потянулась к вещам, затем выпрямилась, расправила плечи, будто готовящийся к бою солдат, и быстро выдала: – Брось свои таблетки. Последний раз тебя прошу!

Ее «последний раз» никогда не бывал таким. Один и тот же мотив звучал снова и снова и уже превратился в заезженную мелодию.

– Я не могу иначе. Я не хочу боли и не хочу сгубить весь город, даже если речь о клятом Кионе.

– Ты же знаешь, я помогу. Мы справимся.

– Три года, Рена.

Столько прошло с тех пор, как он последний раз пользовался магией, и столько же – с побега из больницы.

Раз познакомился с Реной незадолго до него. Он до сих пор помнил худенькую бледную девчонку младше его на год, в длинной больничной рубашке, и сейчас этот образ виделся особенно ярко. Три года он терпел, но стоило появиться Рене – бежал вместе с ней, хотя для этого пришлось разнести больницу по кирпичикам и заплатить несколькими жизнями.

– Это не тот срок, чтобы не победить. Ладно. Знаешь, недавно я спросила себя: оставить человека, который три года не принимает помощи – это эгоизм или рассудок?

В голосе слышалось что-то новое: более холодное, более равнодушное. Раз почувствовал жгучее желание, чтобы вопрос не был настоящим, чтобы так она подначивала его бросить таблетки и только. Он попробовал перевести разговор на другую тему:

– Когда ты получишь свою долю, что ты сделаешь?

Рена приподняла брови, удивившись вопросу.

– Не знаю. Будет зависеть от того, как мы завершим его. Это ведь опасное дело, мы никогда не рисковали так сильно.

– А еще оно напоминает о прошлом. Тебе – о Норте, мне – о брате.

– Так это ты хочешь поговорить о прошлом, а не я, – Рена ехидно улыбнулась. – Я уверена, что все к лучшему. Нельзя бесконечно прятаться от прошлого, его нужно принять, иначе не получится сделать шаг к будущему.

Раз уже открыл рот для ответа, но, угадав его вопрос, Рена поспешила добавить:

– Мое принятие прошлого – это вернуться в Норт со спокойной душой, и я смогу так. Я правда не скучаю по дому, я была лишней. Ты бы видел, сколько там места! Но мне нравилось только в конюшнях. – На лице мелькнула смущенная улыбка. – Лет в семь я думала, что я жеребенок, которому только снится, что он в теле девочки. Все к лучшему, да. Я освободилась, и тебе тоже пора это сделать.

Ран поднялся с кресла.

– Сначала надо закончить. Мы должны найти Лаэрта и забрать его разработки.

– И все? Ты не хочешь поговорить?

Раз покачал головой – медленно, неуверенно. Он не знал ответа. Даже самые сложные комбинации чисел путались, стоило подумать о том, как он встретится с Лаэртом. Что потом?

Пауза затягивалась, и Рена продолжила:

– Вам нужно поговорить, это поможет тебе отпустить боль и жить дальше, – голос звучал по-учительски строго, и даже это отдалось воспоминаниями о том, как Лаэрт учил младшего брата. Как уроки закончились больницей. Раз не сдержался:

– Хватит уже, ты ничего не знаешь о боли!

А он хорошо знал, боль превратилась в верного друга, который тенью следовал за ним. Кион назвал магию болезнью, но у него не было волшебной таблетки, способной излечить от нее. Зато было много энтузиастов и времени, чтобы искать.

Так, сначала главным врачом работал мужчина, считавший, что магию вызывает нарушение в голове. Пациентов пичкали лекарствами, из-за которых они не могли двигаться и бредили, или оставляли в одиночестве, в комнате с мягкими стенами, а у особо буйных удаляли часть мозга. Лоботомия, так они это назвали.

Затем, всего на пару месяцев, во главе больницы встала женщина, искренне верящая, что любой недуг лечится болью – замещением. Пациентов держали в ледяной воде, запирали в узких пространствах, в которых даже рукой не пошевелить, а чаще просто поколачивали.

Напоследок главным врачом стал тот, кого называли революционером в медицине. Гайлат Шидар. Он признал, что магию не уничтожить, но можно сдержать, и изобрел таблетки, блокирующие ее – почти как те, что делал Феб, но без таких побочных эффектов. Только «революционеру» всегда не хватало. Он не останавливался, а подопытных у него набралась – целая больница.