Лина Коваль – Чужие дети (страница 15)

– Поздравляю, Катя.

– Все. – Закрываю папку и с ужасом обнаруживаю, что экран мобильного вспыхивает очередным оповещением из какого-то приложения.

Адам тоже это замечает и рассматривает фотографию дочери на заставке. В тот день мы гуляли в Бресте, ели мороженое. Лия измазалась, мне показалось это забавным. Я сделала снимок на память.

Перевернув телефон, смущаюсь.

– Расскажи немного, кто еще утвержден? – деловым голосом спрашиваю.

Взгляд Адама становится неподъемным, но он держит себя в руках.

– Твоя родственница.

– Евангелина? – удивляюсь, но реагирую вполне равнодушно. – Дай угадаю. На роль Аглаи?..

– Верно. Дань уважения Александрову.

– Я так и поняла, – киваю. – А кто еще… Про Захарова помню, – чувствую неловкость.

Адам почесывает подбородок и словно пытается сконцентрироваться.

– Кто еще? Топоржевский, Соломина, Кулаков…

– О… Соломина?.. Неужели она вернулась из Индии? – иронично закатываю глаза. – Даже не верится.

– Да. Шура сильно похудела, разговаривает теперь гораздо тише, но харизму свою не растеряла.

– Это было бы очень сложно сделать, – смеюсь. – Помнишь, как мы с ней в Сочи…

– Помню, – обрывает Адам напрягаясь.

Я замолкаю и пораженно качаю головой. Так естественно обсуждать коллег мы могли только во время нашего брака. У нас удивительно схожие взгляды на людей и вообще… на этот мир.

– А кто сыграет роль дедушки? – вновь занимаю некомфортную паузу вопросом.

Адам хмурится, но отвечает:

– Хотел позвать Афанасьева, но у него параллельный проект до ноября.

– Я могу поговорить с Генри… – предлагаю. – Если хочешь… Мне кажется, он бы идеально подошел.

– Я не против, но вряд ли твой брат согласится.

– Я же согласилась…

– Ты – другое дело, Катя, – произносит Адам вкрадчивым, обманчиво мягким голосом, и я сбрасываю с себя всю легкость, которую вдруг ошибочно почувствовала.

Мы долго друг на друга смотрим.

Я думаю, что это вообще весьма печально и крайне несправедливо: расставаться. Нити наших судеб сначала сплели, а потом одну безжалостно вырвали наживую.

И почему до брака я никогда не чувствовала себя одинокой, а после… будто разучилась сама дышать?

– Поговорим? – давит бывший муж.

Я лишь пожимаю плечами.

Как профессионал снимаю с него маску хорошего, талантливого режиссера. Остается только мужчина. Мой бывший мужчина, с которым у нас непростые отношения, в том числе судебные, поэтому внутренне подбираю остатки своего достоинства.

– Я хочу видеть свою дочь, Катерина, – произносит Адам с едва уловимым специфическим акцентом и открыто на меня смотрит.

На безымянном пальце левой руки красуется гладкое обручальное кольцо. Не то что раньше. Новое…

– Не думаю, что это хорошая идея, – отвечаю без раздумий и гордо. – Вам не сто́ит начинать общение.

Мы обмениваемся колючими взглядами.

– Жаль, что ты не хочешь по-хорошему. Я – отец Лии. И навсегда останусь тем, кто услышал ее первый крик и перерезал пуповину.

– Ты навсегда останешься тем, кто с легкостью променял ее на чужих детей, – завершаю бессмысленный разговор поднимаясь. – Мою дочь ты не увидишь. Все. Точка!..

– Сядь, – Адам резко подается вперед.

– Не вздумай мне указывать, – выставляю перед собой руку, но возвращаюсь на место.

Дышу через раз.

– Катя… – качает он головой и отворачивается. Долго смотрит в окно и снова на меня. – Ты хоть понимаешь, какой вред причиняешь Лие? Я знаю, что это такое не из книг и не из фильмов: как расти без отца. Каково это – каждый раз видеть одноклассника с папой и отводить глаза, делать вид, что все в порядке. Катя, Катерина, зачем ты так поступаешь?..

– У Лии нет отца, – стою́ на своем до последнего. – Ни по документам… никак.

Мы впервые касаемся этой скользкой темы, за которой сокрыто мое огромное чувство вины. Единственное, в чем я чувствую себя виноватой.

Варшавский будто бы считывает эту эмоцию и смотрит на меня разочарованно.

– То, что твой отец, воспользовавшись моей свежей судимостью после аварии и ложными доносами от своих прихлебателей, каким-то образом воздействовал на суд и ограничил меня в правах, еще ничего не значит. Твои юристы должны были сказать тебе: права родителя можно восстановить. Это трудно и муторно. И я работаю над этим, но вы со своей стороны все не угомонитесь.

Я… господи, как мне стыдно.

После скорого развода Адам постоянно надоедал просьбами встретиться с Лией, а мне было так невыносимо его видеть. До состояния оцепенения и до нежелания жить. Я попросила отца помочь, он помог: как посчитал нужным.

О морали этого поступка я не задумывалась.

В измене тоже нет морали.

Мы оба аморальны. Оба ошибались. И что теперь?

– Я хочу видеть свою дочь, – еще раз просит Адам.

– Нет.

Мотаю головой и хватаю сумку. Хочется поскорее выйти на свежий воздух.

Зачем я подписала этот контракт?

Это будет сущий ад.

– Ты хоть раз думала, что я тоже могу играть не по правилам? К примеру, пожаловаться в опеку, устроить тебе проверки.

– Ты так не поступишь.

– Правильно. Потому что я порядочный человек.

– Обсуди это со своей женой за ужином, – вскакиваю с места. – А лучше вспомни, как ты встречался с ней, пока я кормила грудью мою дочь и не спала ночами. Порядочный человек.

Варшавский поднимается и давит на меня таким мрачным взглядом, что я даже пугаюсь. Его широкие, густые брови сведены, челюсти плотно сжаты, плечи напряжены.

– На этом все, – поднимаю руку. – Я сыта по горло!..

– Мы не договорились, – останавливает.

– Мы не договоримся, Адам.

– Катя!..

– Пока.

Ноги не слушаются, но я разворачиваюсь и бегу, сметая все на своем пути. Забываю о лифте, едва не поскальзываюсь на гладкой плитке в фойе и выскакиваю на улицу. Пока еду с Андреем в Шувалово, пытаюсь восстановить внутреннее равновесие, а в саду встречаюсь с Анютой. Она возвращается с очередной пробежки.