Лина Гончарова – Старая кость. Весна (страница 3)

Двор сверху казался игрушечным и не таким запущенным, каким был на деле. Пышные цветущие яблони скрывали большую часть непотребства – облезлые лавки с нетрезвыми местными жителями, грязные урны, разбитый асфальт. Сверху и в полумраке всё выглядело чище и лучше.

А Лёлю нестерпимо тянуло вернуться в квартиру соседки. Что-то было до того приятное и спокойное среди этих тесных стен и мохнатых боков, что хотелось ощутить это снова.

Около часа Лёля пыталась бороться с собой, убеждая, что навязываться посторонним неприлично до жути. И ещё более жутко признаться, что твою мать нисколько не интересует, где ты и с кем ты, лишь бы пить не мешала.

Её не оставляла мысль, что слова "Семья большая, всем рады" относилась не только к котятам.

– Лёля. То есть, Оля, но все зовут меня Лёля.

Девочка всё ещё переминалась в дверях, хотя хозяйка уже прошла вглубь квартиры, едва заметно дернувшись от звука знакомого имени.

Тут ей навстречу вывалился хорошо знакомый рыжий прыгун, отерся о её ноги и буквально втолкнул гостью в прихожую, разве что дверь за ней не закрыл. Лёля выдохнула с облегчением, словно кот принял решение за неё.

– Бабушка, а вас как зовут?

Только сейчас до неё дошло, что она до сих пор не спросила имя соседки.

– Зови меня бабушкой, милая, так всем будет проще, – старушка с чайником в руках показалась из кухни. – Сейчас я напою тебя чаем, а ты мне расскажешь, отчего ночуешь на чердаках.

Что-то такое звучало в голосе милой женщины, вроде бы и не строгое, и не пугающее, но перечить ей не хотелось.

Чай был терпким, наполненным запахом трав и мёда, успокаивал и убаюкивал. С первых глотков Лёля почувствовала себя словно под одеялом, расслабленной, тёплой, и слова сами полились из неё.

Она рассказала о маме, о бабушке, об их бесконечных загулах. О том, что в маминой квартире для неё нет угла, и ночевать на чердаке бывало гораздо приятнее, чем забившись между плитой и раковиной на кухне. Рассказала и о том, как всё время чувствует себя чужой и ненужной, как дети в новой школе смеются над ней, а бывшие одноклассники не вспоминают. И насколько она чувствует себя одинокой.

– И вот я смотрю, знаете, на рекламу йогуртов с счастливыми людьми за столом, и думаю, почему у меня не такая семья? За что у меня не такая семья, понимаете?

Старушка подливала ей чай и рассеянно кивала. Она понимала.

– Когда-то у меня тоже была семья, детка. Большая семья, братья и сёстры… Но все давным давно потерялись, и вот я тоже одна. Но, – старушка обвела руками комнату, – у меня есть все эти шерстяные ребята, теперь они мне семья.

– А он все… как это? Найдёныши?

– Многие. Рыжий, которого ты принесла, например. Я нашла его вот таким крошкой, – старушка сложила горстью свои маленькие ладони. – На помойке. Услышала писк в мусорном баке, откопала шевелящийся пакет, ну и вот… Жаль, кроме него там некого было спасать, – совсем тихо пробормотала она.

Разморенная Лёля не обратила внимания.

– Кого-то выбросили в подъезде или во дворе совсем малышом, кого-то пришлось отбивать у жестоких детей, кто-то сам пришел, а еще были такие, кого мои постояльцы принесли невесть откуда в зубах.

Лёля уже клевала носом, поглаживая уютно устроившуюся на коленях пятнистую крысу. Белая в рыжих подпалинах шубка казалась мягкой как шелк. Девочка бы никогда не подумала, что грызуны могут быть такими приятными.

– И крысы тоже были бездомными?

– Ну что ты, милая, пасюки совсем не такие, они серые и большие, гораздо крупнее моих. А этих матрешек я получила в подарок, забрав из зоомагазина старую толстую крысу. Она жила там с молодыми крысятами, у которых еще были шансы найти хозяев, в отличие нее – с вытертой шкурой, залысинами и гнутым хвостом. Спустя пару недель оказалось, что она не толстая, а беременная, а потом появились матрешки. Хотя, толстой она тоже была.

– А сама она где? – сквозь сон спросила Лёля, почесывая крысий загривок.

– Грызуны мало живут, как их ни спасай…

Лёлина голова окончательно склонилась вниз, последние слова растворились в пуховой сонной перине. Девочке стало так тепло и спокойно, как не было уже очень давно.

Ноги во сне казались набитыми ватой, медленными и нелепыми, неспособными сделать ни шагу. Лёля обнаружила себя в густой непролазной чащобе. Колючие еловые ветки цепляли её за одежду и волосы, царапали руки, лезли в лицо. Ни дороги не было, ни тропинки. Девочка едва пробиралась сквозь заросли, опавшие хвойные иглы и спутанные корни кололи ей ноги.

Темнота ощущалась едва ли не осязаемой и густой. Сквозь неё в сознание девочки прорывались шорохи и тихие шепотки, неразборчивые голоса, сливающиеся в белый шум.

Лёля видела свои бледные руки, раздвигающие ветки одну за другой, но ни входа не было видно, ни выхода. Страха она не чувствовала, но тягучая безысходность охватывала её всё больше и больше, кровь стучала в ушах.

Ни входа.

Ни выхода.

Ни вдоха.

Ни выдоха.

От теплого прикосновения к лицу Лёля вздрогнула и проснулась. Рядом с ней на подушке лежал рыжий кот, уже хорошо ей знакомый. Он ткнулся маленьким носом ей в щёку и успокаивающе замурчал. Обрывки странного сна ещё мелькали где-то на периферии сознания, но девочка прижалась лицом к горячему кошачьему боку и вновь провалилась в сон.

На этот раз без сновидений.

Лёля давно так не высыпалась. Она открыла глаза в тишине и спокойствии полутемной маленькой комнаты. От подушек пахло свежими травами, мягкое одеяло окутало её коконом, под боком спал кот. Сквозь сомкнутые шторы пробивался узкий луч солнца, струящийся по застеленному коврами полу.

Пару минут девочка возвращалась в сознание, вспоминая, где она, и почему ей здесь так хорошо. Рядом Рыжий, а значит, она всё ещё в гостях у бабули-соседки, хотя совершенно не помнит, как оказалась в кровати. Последним её воспоминанием были кухня и чай.

Лёля села, не торопясь выбираться из одеяла, взъерошила и без того спутанные тонкие волосы и осмотрелась.

В комнатке, куда едва помещалась кровать, все стены были заставлены стеллажами, на полках толпились разномастные ящики и горшки. Там были цветы в разгаре цветения, ползучие лианы, растения с листьями самых разных форм и оттенков, карликовые деревья и только набирающая силу рассада. Возле окна с большой перекладины рядами свисали брызжущие зеленым кашпо, за шторами, вероятно, тоже скрывались горшки, но плотная ткань не давала разглядеть даже их очертаний.

Кот проснулся, потянулся всем толстеньким телом, широко зевнул и, спрыгнув с кровати, неспешно направился из комнаты вон. Лёля проводила его взглядом, и тут среди ящиков с чем-то, отдаленно напоминающим розы, она разглядела часы. Половина девятого.

Половина девятого!

Суббота, физика первым уроком, она всё проспала.

Девочка выскочила из одеяла и заметалась по комнатке, насколько ей позволяло свободное место. Всё проспала, совсем всё, опять ей влетит.

Первым делом конечно надо бы попрощаться с соседкой и поблагодарить. Но в квартире стояла тишина, и кажется, бабушка ещё не проснулась. Лёля решила не будить добрую женщину, осторожно вышла из комнаты, просочилась по темному коридору к выходу и выскочила за дверь. Позже скажет спасибо. Сейчас самое сложное – незаметно зайти домой, переодеться и забрать школьную сумку.

Пара шагов до квартиры, и вот Лёля снова стоит перед старой дверью, прислушиваясь к звукам внутри. Кажется, тихо, либо все разошлись ещё ночью, либо спят, кто где упал.

Тихо-тихо, почти неслышно, девочка повернула ключ в замке. Алкогольные пары сбивали с ног прямо с порога и опьянеть можно было, просто оставшись в дверях. Проблема заключалась в том, что Лёле нужно было войти.

Прямо напротив входа располагалась дверь в ванную. Был маленький шанс, что внутри найдется пара свежестиранных вещей, пусть непросохших и полусырых, и дальше идти не придется. Лёля потянула дверь на себя.

Заперто. Видимо, кто-то в ночи отправился в ванную, заперся внутри и заснул. Прощайте, мечты о свежей одежде. И кроме того, это значило, что у девочки были все шансы наступить в полумраке во что-нибудь малоприятное.

Крохотный коридорчик в три шага завершался входом в единственную комнату, Лёля осторожно прокралась к краю стены и заглянула внутрь.

Мамины гости спали где придется, в самых экзотических позах. Кажется, не всех она знала по именам, но хотя бы раз точно видела раньше. Дядя Андрей, местный электрик, спал на полу возле дивана, зажав в руках пустую бутылку. Свесив руку ему на лицо, на диване лежал его старый друг дядя Игорь. Посреди комнаты, обняв ножку стола, заснул третий мужчина, опознать которого Лёля не смогла, да и не очень хотела. Она искала глазами маму.

Откуда-то справа раздался внезапный всхрап, заставивший девочку подскочить. В проходе из комнаты в кухню, не замеченный ею ранее, распластался мамин любовник Олег, всё время требующий называть его папой. Он привалился к кухонной двери, сложил голову на смятый вязаный коврик и, кажется, помочился под себя. Или, в лучшем случае, пролил водку где-то в районе собственных брюк. Хотя в последнее верилось мало.

Стараясь не приближаться, Лёля вытянула шею, пытаясь разглядеть, кто находился на кухне. Сидя за столом, уронив голову на руки, спала мамина собутыльница Света, старая стерва, каждый раз сдающая матери Лёлины путешествия на чердак. Приятных людей в этой компании найти было сложно.