Лина Эдриан – Дорога вопреки (страница 4)

Цифры ужасают. 20% выживаемости при второй стадии рака – это настолько пугающие прогнозы, что хочется о них не знать. Отношение к болезни сестры меняется полярно после активного чтения всевозможных статей. Внутри поселяется какое-то глупое и потерянное ощущение: понимание – вероятность того, что Эмма умрет слишком высока.

Помимо всего происходящего в моей семье вот-вот должны быть похороны матери Дениса. Тамара Валентиновна давно купила место на кладбище рядом с отцом Дениса и отказалась быть похороненной в Венесуэле. Муж ее умер уже достаточно давно, больше десяти лет назад, но она сохранила теплую преданность и тоску по нему.

В дополнении всей этой удручающей ситуации последних дней мы так и не помирились с Денисом. Я была на него так зла, что обрывала любые попытки завести разговор. Эмма болела уже восемь месяцев, но именно Денис принял решение скрыть от меня этот факт. И с одной стороны в эти дни подготовки к похоронам Тамары Валентиновны, я должна была быть поддержкой для мужа, но с другой – разве имел он право принимать такое решение без меня и за меня?

Но когда наступил день похорон, я стояла рядом, держа мужа за руку. Зарыла топор войны, решив, что в такой момент точно нельзя выяснять отношения.

Сходили на отпевание в церковь. Мы все делали с небольшим опозданием – обычно хоронят и отпевают на третий день, мы же смогли это осуществить на шестой. Нам потребовалось несколько дней, что решить вопрос с вывозом Тамары Валентиновны из Каракаса. На третий день после смерти мы полетели в Россию и тут еще несколько дней разбирались со всеми бюрократическими вопросами.

Когда стояли над могилой матери Дениса и смотрели, как закапывают гроб, Денис так сильно сжимал мою руку, что, казалось, треснут кости. Но я молчала, понимая, что сейчас просто должна быть рядом.

Сложно разделить чужую боль и даже элементарно осмыслить. Говорить “я понимаю, что ты чувствуешь”, я считала неправильным, кощунственным. Да, я тоже теряла родителей. Но каждая боль потери – она невероятно личная, уникальная. И сравнивать такое нельзя. Мне не хотелось быть высокопарной, бросать лишние слова в пустоту, да и Денису, думаю, это было не нужно, поэтому я лишь раз за разом крепко его обнимала и повторяла “я рядом”.

Мы с ним уже давно как одно целое. Столько лет вместе, столько лет рядом. Семь лет брака – целая жизнь. Мы узнали друг друга разными – грустными и веселыми, печальными и счастливыми. И столько всего было между нами, с нами. И вот сейчас я хотела просто быть его опорой и поддержкой. Также как он был все эти года для меня.

Мы приезжаем домой уже вечером. На похороны пришли старые подруги Тамары Валентиновны, соседи. Родственников у них с Денисом больше не было. Помянули в квартире, где столько лет жила семья Самойловых. Несмотря на то, что последние три года Тамара Валентиновна прожила в Венесуэле и не собиралась возвращаться, их квартиру в Москве так никто и не продал. Да и сейчас Денис, видимо, пока не планировал это делать. Я видела, как он зависал, разглядывая фотографии на стенах, насколько тяжело ему было заходить в родительский дом, а потом и покидать его.

Я ухожу купать Милу, которая полна энергии и щебечет о том, что сегодня с ней происходило. Оставить дочь было не с кем, поэтому она провела этот день с нами, но на удивление гнетущая атмосфера на нее особо не повлияла. Я очень переживала, что похороны станут для нее тяжелым испытанием, но в итоге она вела себя тихо и спокойно. И вот лишь вечером вновь включила свой обычный неугомонный режим.

Рассказывает она обо всем подряд: как тетя Эмма ей читала какой-то рассказ, как она нашла паука под лестницей. И еще миллион событий, которые произошли с моей активной дочкой всего лишь за один день. Я усмехаюсь, удивляясь, как легко она находит в простом дне столько интересного и увлекательного.

Когда Мила засыпает, я спускаюсь вниз в поисках Дениса. Думала, он уже лег спать, но в спальне его не оказалось. По крайне мере, когда мы ехали домой, он выглядел таким разбитым и уставшим, что я была уверена – он уснет, едва коснувшись подушки.

– Динь… – тихо зову, когда захожу на кухню и вижу сгорбленную, напряженную спину мужа.

Обхожу стол, сажусь напротив. Перед ним водка. И я, кажется, впервые вижу, как он вот так вот, практически не морщась, глотает стопку этого ядреного напитка. Молча встаю, открываю холодильник. Нарезаю колбасу, сыр, овощи. Ставлю тарелку перед ним. Как можно пить водку, не закусывая, не представляю, но у Дениса на столе ничего не стоит, кроме бутылки. Кушать он навряд ли хочет, на поминках он поел мясо с картошкой, а вот закуска точно не будет лишней.

– Через три дня у нас самолет домой, – вдруг прерывает тишину Денис.

Я смотрю в его глаза, понимая, что он прилично пьян. Давно я его таким не видела.

– Я не поеду…

Кривая усмешка появляется на его лице.

– Мы не можем остаться. Ты, – он давит на это местоимение, выделяет его, – не можешь остаться. У нас работа. Жизнь. Семья. Не здесь, Саш.

– Я не оставлю Эмму, – упрямо говорю в ответ.

Усмешка становится еще более пугающей. Такая она – болезненно кривая.

– Сколько ты о них не вспоминала? Пять лет? Семь? Звонила только по праздникам. Не приезжала к ним. Тебе было все равно. Наплевать.

Бьют меня наотмашь его слова – злые и правдивые.

Да, он прав. Все так и было – я не смогла, не захотела общаться со своими родными. Сначала было очень больно – они напоминали о родителях, которые умерли. Потом – так запуталась в себе и своей жизни, чтобы было стыдно и странно. И так вот мы отдалялись год за годом. Не стали чужими. Никогда не станем. Но и близки уже как раньше давно не были. Я была так погружена в себя, так занята своими чувствами и переживания, что никогда не находилось времени и сил на других.

– У меня были причины, – наконец, говорю в ответ на его обвинения. Не хочется убеждать, доказывать. Каждый справляется, как может и как умеет. Я могла лишь так – слепо, глупо, эгоистично.

– Нет достаточных причин, ты сама это знаешь, – с каким-то злорадным удовлетворением говорит Денис. Будто бы нашел слабое место, увидел, где можно ужалить. – Это все оправдание. Ни одна причина не будет достаточно весомой, чтобы так относиться к родным.

Он будто влепил мне пощечину. Я жмурюсь, желая стереть его слова, не слышать. Почему он так говорит? Зачем? Он пьян. Он просто очень пьян.

– Ты прав. Но сейчас Эмма может умереть. И это все меняет.

Повисает тяжелая тишина.

– Я ведь все бросил ради тебя. За тобой хвостом. Все для тебя, ради. Я не могу остаться в России. Там бизнес, там выстроенная жизнь. Опять с нуля начинать, как пять лет назад? Я не могу, Саш, понимаешь?!

– Динь… я ведь тут не остаюсь навсегда.

– А насколько, Саш? Насколько? – зло, агрессивно.

– Я не знаю… – спрятав лицо в руках, шепчу в ответ.

Наша размеренная, привычная обыденность опять рушится, ломается. Мы так долго и усердно собирали пазл под названием “жизнь”, а сейчас вырываем резко отдельные элементы. А они – эти одинокие пазлы – не хотят вытаскиваться просто, нет, они тянут за собой все, что рядом. И вот уже – половина картинки разрушена, разломана.

– Я невиновата, Динь, что так случилось…

– Хоть раз, Саш, сделай что-то ради меня. Я все для тебя… все. Всю свою жизнь перекроил, простил, забыл…

– Это несправедливо, Динь, – одинокая слеза скатывается по щеке, за ней вторая. Это больно – когда он вот так попрекает, обвиняет. Что с ним такое? Это совершенно не похоже на моего мужа. – Я ведь не просила. Не смей сейчас делать меня виноватой. Не смей, слышишь…

– Как удобно, – лицо его становится злым. – Это ведь не ты попросила переехать в другую страну, а я так решил, правда? Я галерею, Саш, открыл ради тебя. Чтобы ты работала арт-директором, рисовала, выставлялась. Только это ты действительно любишь кроме дочки.

Я резко встаю, не желая больше это слушать.

– Мы поговорим завтра, – чеканю, показывая всем видом, что Денису лучше сейчас больше ни слова мне не говорить.

Ухожу из кухни так быстро, чтобы он не успел ничего добавить к уже сказанному. От его слов тошно и неприятно.

Так он думает – что он какой-то жертвенник? Но почему? Ведь это он предложил переехать в другую страну. Я не просила его начинать наши отношения заново, он сам захотел. Согласился принять чужого ребенка как своего, опять же без моей просьбы. А галерея… я всегда была уверена, что он открыл ее, потому что сам любит именно этот тип бизнеса. А теперь что – даже тут я крайняя? Все для меня, ради… А я вот такая неблагодарная…

Вышла на крыльцо, кутаясь в плед. На улице холодно, хотя и начало июня. Температура упала до нуля градусов. Но я радуюсь этому отрезвляющему морозу – он помогает охладить горящие щеки и привести в порядок хаос в голове.

Он просто пьян. И не контролировал, что говорил.

“Что у пьяного на уме, то у трезвого на языке”, – упрямо брюзжит вредное сознание.

Но я отказываюсь верить в то, что Денис действительно так думает.

Это первая наша ссора за… я даже не знаю, сколько лет. Мы с ним редко ругаемся, быстро миримся. Точнее он часто делает шаг на встречу. Да и инициатором ссор чаще всего бывал именно он. Хотя я видела, что большую часть времени он старался относиться с пониманием и терпением, но иногда злился на какие-то на первый взгляд глупые вещи.