Лина Дель – Связанные (страница 10)
– Три недели в жутком лесу, полном чудовищ, совсем без магии… Что ж, девочка, желаю удачи, – и, криво усмехнувшись, Воронов идет в сторону хижины, оставляя меня одну стоять, опустив руки.
Я поворачиваюсь лицом к чаще, откуда пришла, закусываю губу, чтобы не расплакаться. Да, вот теперь овцой я себя почувствовала в полной мере.
ГЛАВА 4
Из публичного обращения Совета Управления к Отступникам.
– Не могу поверить, что нам предстоит жить в этом месте, – я замираю в дверях, критично осматривая помещение.
Антонин уже сбросил рюкзак и теперь стоит посреди, единственной комнаты, тоже оценивая пространство. Он заходит первый, и я, несмотря на свое состояние, еле сдерживаюсь от смешка – Воронов едва не бьется головой о балки.
Осторожно ступаю по скрипучим половицам и приближаюсь к нему, выглядывая из-за широкой спины.
Картина вокруг невеселая. Хижина предстает одним небольшим темным помещением с маленькими окнами и разделена на функциональные зоны. Отовсюду здесь веет стариной. Ссохшиеся деревянные половицы никогда не знали краски, стены из круглого бруса местами затыканы мхом. По правую сторону чернеет в углу небольшая старая печь. Рядом располагается маленькая зона кухни, где можно увидеть пожелтевшую от времени и плохого ухода посуду. Чуть дальше – рабочая зона, где развешаны пучки трав, сушатся какие-то цветы. Мне кажется, именно они создают в помещении такой приятный запах, перебивая даже сырость.
По левую сторону стоит немного покосившийся письменный стол, подпирающий окно. Над ним располагаются полки с пыльными книгами, у которых можно различить старые потрепанные корешки. На столешнице разбросаны пергаменты, травы и перья, словно кто-то бросил свои исследования или конспектирование, потому что его резко прервали. И конечно, мой взгляд, быстро оценив пространство, отмечает самое важное – кровать. Просторная, немного спрятавшаяся за ширмой.
Одна.
Я нервно поправляю свою сумку, отводя взгляд. Переступаю с ноги на ногу и, краснея, решаюсь задать вопрос, который беспокоит меня уже минут тридцать:
– Как думаешь, где здесь уборная?
Воронов бросает на меня злорадный взгляд, и его губы растягиваются в неприятной ухмылке. Я вижу ее в последнее время так часто, что невольно мелькает мысль: несмотря на всю тяжесть нашего положения, ему доставляют удовольствие мои страдания.
– На улице, – отвечает он, следя за реакцией.
– На… улице? – мне кажется, что я ослышалась.
Воронов делает жест, показывая следовать за ним. Я немного настораживаюсь, но послушно плетусь за мужчиной. Выйдя из дома, мы ступаем на широкую дорожку, которая приводит нас к пристройкам, где хранятся дрова, огорожены пустые загоны и клетки для животных, рядом какое-то строение из толстого бруса с одним маленьким окошком. Удивляет тот факт, что Антонин так уверенно ведет меня, будто действительно знает куда.
Скрип ссохшейся двери вырывает меня из мыслей, и я неверяще смотрю сначала на то, что он характеризует «уборной», а потом снова на Воронова.
– Ты издеваешься? – от возмущения голос взлетает на пару октав.
– А похоже, Грин? – он вскидывает бровь, складывая руки на груди, и кривая усмешка искажает губы.
– Да! – выпаливаю горячо и делаю шаг назад. – Я туда не пойду.
– Отлично! – Воронов отпускает дверцу «уборной», отчего она с противным скрипящим звуком захлопывается, поднимая клуб пыли, а потом разворачивается и идет обратно к дому, по пути насмешливо бросая: – Тогда можешь найти себе местечко в лесу. Мне плевать.
Выбрать для этих целей лес, где тропинки пропадают, когда им вздумается, не решаюсь. Зато эта ситуация еще лучше демонстрирует, что я не могу пробыть здесь три недели. Теперь – нет!
Спустя пару минут подхожу к стене леса, темнеющей голубовато-зеленой дымкой от ползущего по траве тумана, и смотрю на величественные деревья, которые возвышаются надо мной, своими верхушками стремясь высоко вверх. День идет на убыль, и солнце постепенно скрывается за кронами, оставляя поляну утопать в тени подступающей ночи.
Неожиданно осознаю, что теперь жду того, чего так боялась в последнее время – когда узнает отец. Как скоро он обнаружит, что меня нет? Когда забьет тревогу? Что предпримет и отправится ли вслед за мной? Может, он уже что-то делает?
А мне придется принять тот факт, что я проиграла, и отец был прав. Снова. Какое наказание мне грозит за подобную самодеятельность, я пока даже предположить не могу, но сейчас мне больше всего на свете хочется выбраться отсюда. Оказаться в своем безопасном доме и в понятной жизни.
Вдруг закрадывается мысль, а что, если отец не доберется до меня? Вокруг странный живой лес, и может статься так, что он не пропустит к нам никого. Мне не хочется об этом думать, но страх сковывает тяжестью сердце, пуская холодные щупальца прямо внутрь, а от безысходности представленной ситуации подступает тошнота. Я медленно оседаю на зеленую сочную траву, стараясь выровнять сердцебиение. Утыкаюсь лбом в колени, вдыхая влажный густой аромат примятой травы.
Узнай Воронов, о чем я думаю и как быстро пошла на попятную, обвинил бы в малодушии. Но желание избавиться от связи меня ослепило, заставило принимать скорые необдуманные решения и идти на компромиссы, которые я раньше бы и рассматривать не стала. Общаться с тем, кто хотел прикрыться мной, кто бы не терзаясь переживаниями убил, будь у него возможность. Жить с ним бок о бок, находить в его словах крупицы тайных знаний – это я еще могла допустить, потому что была под защитой своей семьи, страны и, в конце концов, магии. Но лететь с Вороновым непонятно куда, быть так далеко от дома, отдать единственное свое оружие и защиту, следуя указаниям странного колдуна, который пообещал что-то на словах, остаться один на один с наемником в опаснейшем месте без защиты…
Теперь мне кажется, что я была не смелой, а безумной.
Слова Воронова о Свароге казались просто байкой, которой он меня запугивал, не желая терять мнимую свободу. А сейчас вдруг мелькает мысль, что Антонин мог отговаривать меня лишь для того, чтобы подначить интерес и усыпить бдительность. А что, если он моими руками вытащил себя из ловушки, и это я теперь буду его ходячим аккумулятором? От подобных мыслей становится дурно, но я не могу перестать себя накручивать.
В какой-то момент я забыла об осторожности, и все рисовавшиеся трудности казались мелочью, которую можно было легко преодолеть ради высокой цели. Кто ж знал, что колдуну потребуется прохождение испытаний, в письме об этом не было ни слова. Я была готова заплатить, оказаться в долгу, подождать, если нужно, но не к тому, что меня лишат магии, заставят жить здесь несколько недель без возможности передумать и уйти, будут проверять, а потом решать: достойна ли такой привилегии.
Еще эти изменения в Воронове меня пугают. Из безразличного, язвящего время от времени угрюмого мужчины, казавшегося даже безобидным по большей части, он превратился в хищника. Непримиримого и дикого, совершенно непонятного. И я теперь беспрестанно прокручиваю в голове короткие записи из его личного дела, отчетливо вспомнив, кто такой Антонин Воронов. И мне не нравится, что я чувствую.
Страх. Опасность. Напряжение.
Даже когда его губы разрезала улыбка, глаза впивались тяжелым взглядом, скользили, изучали, впитывали реакции, я явственно в этот момент понимала, что бояться не должна. Страх скрыть сложно, он буквально осязаем и чувствуется острее. Хищники всегда нападают, когда жертва боится. А я теперь против него буквально с голыми руками.
Резко поднимаю голову, вспомнив про нож. Порывшись в сумке, достаю серебряный кинжал, который взяла с собой для того, чтобы срезать некоторые редкие грибы и травы, что надеялась встретить по дороге. Глупо было упускать такую возможность и пополнить свою домашнюю лабораторию уникальными ингредиентами. Но теперь он послужит и для другого, главное – продержаться несколько дней и дать время отцу и друзьям найти меня.
Эти мысли немного приободряют, и, сунув нож за пояс, я возвращаюсь в хижину, где Антонин как раз достает еду из рюкзака, которую он предусмотрительно взял с собой. Я вот об этом даже не подумала, моя голова была забита тем, чтобы не сбиться с тайминга и не раскрыть планов отцу раньше времени. Да и не подозревала я о том, что мне тут задержаться придется. На задворках мелькает резонный вопрос: как он ее протащил в самолет? Но я слишком зациклена на самобичевании, чтобы зацепиться за эту мысль, понимая еще острее, что я вообще не подготовлена ко всему, на что сама себя обрекла.
Неуверенно замираю на пороге. В хижине сгущается мрак, лишь одинокая свеча на столе разгоняет темноту в зоне кухни рядом с печкой. Антонин в этом маленьком доме кажется еще больше и словно заполняет собой пространство. Попереминавшись с ноги на ногу, ступаю внутрь. Сырой воздух неприятно липнет к коже и холодит. Сбросив сумку и порывшись в вещах, достаю кофту, чтобы согреться. Антонин к тому времени нарезает копченое мясо и овощи, разламывает хлеб и, разлив в глиняные чашки чай из своего термоса, бросает взгляд на меня. Я как раз уткнулась в одну из книг, которые раскрытыми лежат на столе, пытаясь разобрать, что там написано, но сгустившийся сумрак этому не способствует.