Линь Вэй – Призрачный контроль (страница 8)

В этом вопросе было такое отчаяние, что у Юлиана перехватило горло, и ему пришлось сделать усилие, чтобы вдохнуть.

«Потому что ты — это я. А я себя знаю».

Тепло, которое Юлиан посылал, вдруг стало плотнее, ощутимее — он почувствовал, как тот, другой, жадно впитывает его, не веря, но принимая. Связь оборвалась резко, будто кто-то перерезал нить. Но в груди осталось эхо — чужое, тёплое, живое.

Никс внутри тихо сказал:

«Он запомнит. Это будет греть его, когда станет совсем холодно».

***

А потом реальность, словно устав удерживать границы, всё чаще стала пропускать сквозь себя чужие образы.

Глеб хотел подогреть себе паёк, а вместо этого он нашёл другого Юлиана. Тот стоял спиной перед призраком репликатора с «Константы» в коридоре. Его движения были резкими, угловатыми — никакой плавности, которой Глеб привык видеть в своём Юлиане. Пальцы вбивали команды с ожесточённой, почти яростной точностью.

— Параметр В-4, — бормотал не его Юлиан себе под нос. — Калибровка, калибровка… идиотская железка, работай…

Он обернулся, и Глеб увидел его лицо, узнаваемое, и в то же время абсолютно чужое. Тени под глазами от усталости и истощения. Резкая складка у губ. Взгляд — быстрый, цепкий, оценивающий.

— Ты, — сказал тот с хрипотцой севшим голосом. — Из мира, где ты остался собой. Где вы не дали друг другу сдохнуть. Или он тебе.

Он кивнул куда-то в сторону, за грань реальности — туда, где остался настоящий Юлиан.

— Какая теперь разница, — тот Юлиан шагнул ближе. Глеб не отступил.

— Знаешь, что самое смешное? — Юлиан криво усмехнулся. — Я же был рядом. Я пытался. Кричал, требовал, умолял: «Сделай что-нибудь. Верни его».

Он замолчал. Пальцы сжались в кулак.

— А он просто сидел и смотрел на меня своими новыми глазами. И говорил: «Это оптимальное решение». Оптимальное. Твою мать.

Глеб молчал. Его логика, его выверенные стратегии — всё это было бессильно перед этим взглядом. Он не знал, как нужно ответить.

— Ты — его версия, — сказал Юлиан. — Тот, кто не превратился в это.

Юлиан смотрел на него в упор, и сквозь собственную боль он вдруг заметил микроскопическую деталь: пальцы Глеба чуть дрогнули. Страх? Сожаление? Где-то в глубине души Юлиана шевельнулось холодное, профессиональное любопытство: «У него есть брешь. У всех есть бреши».

— Я… — начал Глеб.

— Не надо, — оборвал Юлиан. — Не извиняйся. Ты же всё просчитываешь.

Он отвернулся обратно к панели.

— Просто… знай. Там, у вас, ты сделал всё правильно. Не облажайся дальше.

Фантом дрогнул, словно изображение на экране при скачке напряжения, и растаял. Глеб остался один. В сознании отпечатался хриплый голос: «Не облажайся».

***

На «Константе» было холодно. Юлиан привык — закутывался в старую куртку, грел руки о тёплые панели приборов. На «Константе» эффективность была важнее тепла. Поэтому, когда воздух вдруг стал влажным, он не поверил своим ощущениям. Он замер. Вентиляция работала штатно. Фильтры — тоже. Но запах…

Он не узнавал этот запах. Чистый. Свежий. С лёгкой, едва уловимой нотой озона — и ещё чего-то, чему у него не было названия. Что-то живое, тёплое, будто в воздухе плавали микроскопические частицы света.

Юлиан глубоко вдохнул. Лёгкие раскрылись, как после долгого удушья. Где-то в груди, там, где давно уже ничего не болело, что-то слабо, едва заметно дрогнуло. Он втянул воздух ещё раз, жадно, почти испуганно — и вдруг вспомнил. Так пахло на «Векторе». До бури. До всего. Там воздух был таким же прозрачным, почти живым.

Юлиан замер, боясь дышать. Боялся, что ощущение исчезнет, как только он сделает лишнее движение. Воздух был тёплым и влажным — чужим для «Константы», но таким родным для него самого. Он вдруг почувствовал, как защипало в носу. Стыдно. Глупо. Он уже давно не позволял себе такого.

Освещение в рубке тоже изменилось. Тускло-серое свечение сменилось мягким, почти уютным светом. Юлиан оглянулся на Глеба.

Глеб в это время смотрел на пульт, где сквозь реальность просочилось видение чужого корабля, и вспоминал, как в глазах того, другого, был шок. Нуль молчал, но где-то в глубине, в том самом архиве, который Глеб научился не замечать, коротко и почти незаметно кольнуло. Он отогнал это ощущение.

Внутри, в их общем сознании, Нуль зафиксировал: ПОВЫШЕНИЕ ТЕМПЕРАТУРЫ НА 2.3°C.

Глеб ровно, без интонации, повторил вслух:

— Изменение параметров среды «Константы». Температура: +2.3°C от базовой. Влажность: повышение на 17%. Вероятность: 94% — интерференция с системой жизнеобеспечения объекта «Эхо». Классификация: аномалия.

Юлиан смотрел на него. Глеб говорил о воздухе, которым можно дышать, о свете, в котором можно видеть, и называл это изменением параметров среды.

— Это просто воздух, — тихо и умоляюще сказал Юлиан. — Тёплый воздух.

Глеб перевёл на него пустой взгляд полностью лишённый эмоций: слова Нуля сами складывались в его сознании, готовые сорваться с губ.

— Температурный режим «Константы» оптимизирован для работы вычислительных систем. Повышение температуры на 2.3°C увеличивает нагрузку на охлаждение на 7%. Это неоптимально.

Юлиан закрыл глаза и снова вдохнул. Тёплый, влажный, живой воздух. Он не хотел, чтобы это заканчивалось. Он вдруг понял, что не помнит, когда в последний раз дышал так — свободно, полной грудью, не боясь, что каждое движение отнимет силы. На «Константе» воздух был мёртвым. Как и всё здесь.

— Знаешь, — тихо сказал он, обращаясь то ли к Глебу, то ли к самому себе, — Я думал, что забыл, как это. Оказывается, не забыл.

Глеб не ответил — проигнорировал, как и всё остальное, что говорил Юлиан. Воздух постепенно остывал, возвращаясь к привычной стерильности. Юлиан не пытался его удержать, да и не мог. Он просто сидел и дышал, пока было чем.

***

На «Эхе» время текло своим чередом. Глеб сидел в рубке, уставившись в терминал. Юлиан стоял у иллюминатора, глядя на силуэт «Константы», и чувствовал ровную, успокаивающую вибрацию Никса. В иллюминаторе «Константа» начала искажаться. Её контуры размывались, двоились. Каждый раз, когда Юлиан пытался сфокусироваться на реальности, она ускользала.

«Они не знают, что с нами делать»,— сказал Никс.

— Мы тоже, — ответил Юлиан.

«Нуль фиксирует нас как аномалию. Его Носитель — как угрозу, подлежащую анализу. А другой…»

Никс замолчал.

«Он хочет то, что есть у тебя. Выбор».

— Я не знаю, как ему помочь.

«Ты можешь только быть собой, — голос Никса звучал тихо и ровно. — Как альтернатива. Доказательство того, что путь Нуля — не единственный».

— Этого мало, — грустно сказал Юлиан.

«Но это всё, что у нас есть»,— ответил Никс, и внутри разлилось ровное, убаюкивающее тепло.

Юлиан медленно выдохнул. Воспоминание пришло само — день, когда Глеб узнал о Никсе и изолировал их. Тогда Юлиан смотрел на экран и не знал, выйдет ли когда-нибудь снова из каюты. А Глеб… Глеб метался между протоколами и тем, что чувствовал, хотя сам, наверное, не понимал, что чувствует. Никс согласился уступить и ждал, пока Юлиан вел переговоры. Глеб выбрал диалог.

Там, в другой реальности, такого шанса никому не дали. Нуль взял контроль не спрашивая. Юлиан понял — вся разница в том, что у кого-то был выбор, а у кого-то — нет.

Юлиан продолжал смотреть в иллюминатор и увидел, что силуэт «Константы» дрогнул— края поплыли, потеряли чёткость, как изображение на старом экране со сбитой синхронизацией. На миг корабль будто раздвоился: рядом с ним, смещённая на несколько градусов, проявилась его призрачная копия, сотканная из серых помех. Сквозь неё на секунду проглянули звёзды — чужие звёзды другой реальности, — и тут же исчезли, когда видение схлопнулось в точку и погасло. По корпусу пробежала рябь, словно по водной глади, и «Константа» вновь застыла идеальным, ледяным силуэтом.

Никс внутри сжался, превратившись в тугой, напряжённый ком — так, что на миг перехватило дыхание.

«Константа» висела в пустоте, снова идеальная и застывшая. Но теперь её неподвижность казалась обманчивой.

Глава 4. Общее уравнение

Юлиан сидел в тишине кают-компании «Эха». Мысли о двойнике не отпускали — тот, другой, с голодом в глазах и циничной складкой у губ. Никс молчал, но Юлиан чувствовал его присутствие.

— Ему так холодно, — прошептал Юлиан. — Там, в этой ледяной пустоте.

Он не знал, можно ли так — просто послать тепло. Просто захотеть. Он не знал, дойдёт ли, и работает ли это вообще — эмпатия никогда не была точной наукой, а тут ещё и граница реальностей. Но когда он закрыл глаза, внутри вдруг стало так тихо, что он услышал собственный пульс. И в этой тишине просто... отпустил.

Он почувствовал, как тепло уходит из него, перетекает через невидимую грань. На миг стало пусто и страшно. Но потом внутри, на самом дне, что-то дрогнуло, давая знать: он не лишился тепла, а просто отдал его.

Теплом, что копилось в груди, всем, что делало его человеком, поделился с тем, другим. Без условий. Без надежды на ответ. Просто так.

***

А в это время на «Константе» тот Юлиан вздрогнул, когда внезапная волна тепла накрыла его, словно кто-то укутал невидимым одеялом. Он поднял голову, оглядываясь. Никого. Но тепло осталось, пульсируя где-то под рёбрами. Он не понимал, что это было. Может, сбой в системах жизнеобеспечения? Но системы работали штатно. А тепло — было. И оно пахло… чаем? Кофе? Он не мог объяснить, но вдруг вспомнил тот голос, что говорил с ним через грань. И понял: это оттуда. Для него.