Лиля Саваренская – Две Ольги (страница 5)
Денис преградил им путь, жёстко упершись ладонью в грудь Глеба.
— Куда прёшь? Назад! Сюда нельзя, это реанимация! — глухо, но яростно прошипел Денис, сверкнув глазами.
— Руки убрал от меня, доктор хренов! — Глеб дёрнул плечом, наступая на Дениса и закрывая собой Лёлю. — Там её отец лежит, пропусти её, слышишь ты?!
— Ей там делать нечего! Ты соображаешь своей головой, куда ты её притащил? — Денис не отступил ни на сантиметр, его голос дрожал от сдерживаемого напряжения. — Там стерильный бокс, идёт борьба за жизнь! Убери её отсюда, уличный ты придурок!
— Папа! Папочка! — Лёля билась в руках Глеба, пытаясь прорваться к стеклу палаты. — Денис, пусти меня, пожалуйста, пусти!
В этот момент из дверей выбежала Елена Борисовна. Лицо матери было серым, выплаканным, она едва держалась на ногах. Увидев дочь, она вскрикнула и бросилась к ней.
— Лёля! Доченька моя! — Елена Борисовна мёртвой хваткой вцепилась в Лёлю, увлекая её назад, вглубь коридора, подальше от страшных дверей бокса. — Лёлечка, маленькая моя, не надо туда, не смотри Глеб, держи её, господи, держи
Два парня так и остались стоять друг против друга. Глеб тяжело дышал, не опуская кулаков, а Денис, тяжело вздохнув, повернулся спиной к коридору и прижался лбом к холодному стеклу бокса.
Гребок, гребок, поворот, тишина и спокойствие воды.
В эти же секунды во Владивостоке пятидесятиметровая дорожка «Олимпийца» обнимала вторую Ольгу своим привычным, обволакивающим теплом. Свисток Ирины Николаевны остался где-то там, на далёкой суше, а здесь, на глубине, Оля наконец-то могла побыть наедине со своими мыслями. Вода дарила ей покой, и каждый размеренный вдох-выдох превращался в безмолвную молитву. Она думала о родителях. Они ведь только вчера улетели в Москву. Прежде чем сесть на самолёт, они специально приехали к ней во Владивосток, чтобы обнять и благословить. Отец выглядел бледным, тяжело дышал, и Оля знала страшный диагноз, который врачи обсуждали шёпотом: синдром прогрессирующей сократительной деструкции миокарда. Сердце отца отказывало, клапан практически не работал, и перелёт в Москву к знаменитому профессору Вакулееву был их последним, отчаянным шансом на спасение.
Оля вспомнила, как перед самым отъездом, прямо у входа в спорткомплекс, она вернула отцу тот самый стальной трёхгранный ключ, который он когда-то подарил ей на хабаровском перроне. «Забери его с собой, пап, — прошептала она тогда, вкладывая холодный металл в его слабую ладонь. — Он помог мне выиграть не одно соревнование, он приносил мне победу на каждой дорожке. Это самый сильный талисман. Он теперь тебе нужнее, он обязательно поможет, и твоё сердце починят». Отец тогда улыбнулся и спрятал ключ в карман куртки. Оля верила, что в эту самую минуту московские светила кардиологии уже творят чудо, и её талисман бережёт отца на операционном столе.
Она сделала очередной мощный гребок, коснулась бортика и вынырнула, тяжело переводя дыхание. Оля поправила очки, и в то же мгновение над её головой раздался резкий, укоризненный голос Ирины Николаевны. Тренер стояла на бортике, скрестив руки на груди, и недовольно щёлкала секундомером.
— Кравцова, ты что, спишь в воде? — сухо отрезала женщина, сверху вниз глядя на девочку. — На три десятых хуже твоего обычного времени. Где концентрация? Опять в облаках витаешь?
— Ирина Николаевна, я просто я про родителей думаю, — тихо ответила Оля, держась за разделительную дорожку. — Они ведь сейчас в Москве, у папы операция
— Твои родители взрослые люди, без тебя разберутся, — равнодушно оборвала её тренер, даже не изменившись в лице. — Их отъезд — не повод срывать тренировочный план. Твоё дело — резать воду и давать результат, а не размазывать сопли по бассейну. У них своя жизнь, у тебя — своя. Если Павла Андреевича Вакулеева называют лучшим, значит, починит он твоего отца. А вот тебя никто не починит, если ты форму растеряешь. А ну-ка, марш на исходную. Ещё два километра вольным стилем. Живее!
Оля сглотнула обиду, натянула очки и уже приготовилась уйти под воду, как вдруг тишину огромного зала «Олимпийца» прервал пронзительный, громкий телефонный звонок. Стационарный аппарат на столе дежурного у бортика разрывался отчаянными, частыми гудками. Ирина Николаевна раздражённо нахмурилась и пошла к столу.
Оля осталась у бортика, лениво подрабатывая ногами и глядя на тренера. Ирина Николаевна сняла тяжёлую чёрную трубку.
— Да. Бассейн «Олимпиец», слушают вас, — резко бросила она.
В следующую секунду её прямая, стальная спина будто слегка просела. Оля никогда не видела, чтобы Ирина Николаевна менялась в лице, но сейчас тренер медленно опустила руку с секундомером. Металлический прибор глухо стукнул о деревянную столешницу. Женщина молчала почти минуту, только её бледные губы сжались в тонкую нитку, а пальцы мёртвой хваткой вцепились в телефонный провод.
— Поняла — её голос вдруг стал непривычно тихим, осипшим. — Опознание?.. Да. Я привезу девочку. Спасибо.
Она медленно положила трубку на рычаг и несколько секунд стояла спиной к бассейну, глядя в огромный витраж, за которым расстилался в ярких красках Амурский залив. Оля почувствовала, как внутри всё сжалось от нехорошего, липкого предчувствия.
Ирина Николаевна повернулась. Её лицо снова было каменным, но взгляд взгляд изменился. Она подошла к самому краю бортика, опустилась на одно колено перед Олей и протянула руку. Её сухие, жёсткие пальцы коснулись мокрого плеча девочки. Это было первое ласковое движение за все годы их тренировок — непривычное, неуклюжее, но от этого ещё более страшное.
— Вылезай, Оля, — негромко, без тени привычной стальной резкости произнесла она. — На сегодня тренировка окончена. Иди в душ, одевайся теплее Нам нужно ехать.
Оля смотрела на неё снизу вверх, боясь задать главный вопрос. Ей не нужны были слова. По этому первому, скупому и неловкому проявлению чужого сочувствия шестнадцатилетняя спортсменка Кравцова поняла, что её счастливое детство только что утонуло на дне этой пятидесятиметровой дорожки.
Она ещё не знала, что тяжёлый внедорожник Павла Андреевича превратился в груду металла на МКАДе. Она не знала, что её родители погибли мгновенно, а стальной трёхгранник сейчас лежит в пакете с вещами покойных в подвале московского морга. И что прямо сейчас за стеклом столичной реанимации ТУК ТУК
Линия на мониторе внезапно дрогнула. Денис Игоревич резко развернулся к приборам, чувствуя, как внутри всё леденеет. Зелёный зигзаг стал ленивым, растянутым, словно уставшая пружина. Лёля в коридоре закричала и рванулась к двери бокса, но Глеб удержал её, прижимая к себе и понимая, что происходит самое страшное.
— Павел Андреевич — тихо, одними губами позвал молодой врач, зная, что учитель его не слышит.
В этот дождливый осенний вечер 2001 года две шестнадцатилетние девочки в одну секунду лишились всего. Для московской Лёли этот предсмертный писк монитора в отцовской реанимации навсегда похоронил даже мысль о том, чтобы связать свою жизнь с медициной.
Звук прибора стал ровным и невыносимо долгим.
Глава 6
Глава 6. Талисман
Солнце в тот октябрьский день светило ослепительно, почти жестоко. Небо над Подмосковьем выцвело до прозрачной, ледяной синевы, а сухой воздух был таким чистым, что каждый звук на кладбище казался оглушительным. Золотая листва берёз горела на этом свету, создавая фальшивое, праздничное ощущение, которое только сильнее резало по нервам.
Шестнадцатилетняя Ольга Кравцова стояла у края двух свежих могил. Яркие лучи безжалостно высвечивали сухую, комковатую жёлтую глину и чёрные лакированные борта гробов. В Хабаровске у них не было ни близких, ни родственников. В Москве жила троюродная тётка по материнской линии, к которой они изначально и планировали поехать, но и та, словно по какому-то роковому совпадению, померла прямо перед их прилётом. Везти тела обратно на Дальний Восток было некому и не на что, поэтому две одинокие могилы выросли здесь. Профессора Павла Андреевича Вакулеева хоронили на другом, элитном московском кладбище, где в эти же минуты собиралась вся медицинская профессура столицы.
Оля зажмурилась от резкого солнечного света. Её лицо онемело, а в глазах застыло глухое, стеклянное безразличие. Ирина Николаевна стояла чуть позади, как чёрное каменное изваяние. Её стальная, прямая тень ложилась прямо на плечо девочки, словно фиксируя её, чтобы та не упала на эту сухую землю.
Профессора Павла Андреевича Вакулеева хоронили на элитном московском кладбище. Здесь было многолюдно, пафосно и тошнотворно.
Лёля стояла у свежей могилы отца, сжимая в кулаке край чёрного платка. Ей было нечем дышать.
— Денис, — сказала она, не глядя на него. — Я не могу здесь больше. Увези меня.
— Куда?
— Туда. К ним. К её родителям. Она там одна.
— Зачем?
— Потому что я должна. Из-за них…
Он не стал спорить. Они пошли к выходу.
Им навстречу двигалась странная процессия. Люди в чёрных костюмах, с бритоголовыми затылками и бычьими шеями. Они несли венки — тяжёлые, массивные, чёрные ленты в лучах яркого солнца казались ещё более зловещими, чем их лица. Не скорбь, не память — только показная, злая сила. Они не шли — они переставляли ноги, как механизмы.
Впереди шагал человек — седая голова и щетина, тяжёлый взгляд. В нём не было ни горя, ни уважения — только власть. Страшная, безликая, чужая.