Лиля Саваренская – Две Ольги (страница 12)
— Лёль…
— Не надо меня жалеть, Денис. — она подняла на него глаза — сухие, острые. — Я сама виновата. Мама говорила. Творческие люди не для семьи. Я не слушала. Думала, любовь всё перетерпит. А любовь перетерпела, а он — нет.
Денис медленно кивнул.
— Ты решила?
— Да. Развожусь. Найму адвоката, соберу бумаги. Даня останется со мной. А Глеб пусть катится к своей музыке и своей… — она не договорила. Махнула рукой и снова взяла кружку.
Помолчали.
— Ладно, — Денис выдохнул и перевёл разговор. — Давай о главном. У тебя здесь запас КРВ есть?
Лёля кивнула, вытерла губы тыльной стороной ладони.
— В тумбочке у мамы. Три ампулы. И ещё в холодильнике, в овощном ящике, в чёрной коробке. Там семь.
— Маловато, — Денис покачал головой. — Я привезу ещё. У меня в лаборатории… есть кое-что.
Он замолчал. Лёля смотрела на него выжидающе.
— Денис. Откуда у тебя столько? Ты же говорил, формула не прошла клинических испытаний, что её по каплям выбивать приходится, что каждая ампула на учёте…
— Потому что так и есть, — он поднял глаза. — Официально. А неофициально… Я уже полгода делаю запас. В обход учёта. Фальсифицирую журналы, списываю на брак, на нестабильные образцы.
Лёля застыла.
— Зачем?
— Затем, что твоя мама без него умрёт. Ты это знаешь. А официально мне выписывают ровно столько, чтобы латать дыры. Один приступ — минус ампула. Другой — минус вторая. А если их станет больше? Если сердце сдаст окончательно? Я должен был выбирать: либо следовать правилам и смотреть, как она угасает, либо… нарушать.
Он говорил спокойно, почти без эмоций, будто оправдывался перед научным советом.
— Я выбрал нарушать. Я делаю КРВ в лаборатории ночью, когда все уходят. Смешиваю субстраты, добавляю стабилизаторы. Моя формула немного отличается от утверждённой — я модифицировал её, улучшил. Но официально этого препарата не существует.
— И кто знает?
— Только я. И теперь ты.
Лёля медленно перевела взгляд на закрытую дверь спальни, за которой спала мать. Потом снова на Дениса.
— Ты рискуешь карьерой, — тихо сказала она. — Тюрьмой.
— Рискую. — он не отвёл глаз. — Но я обещал Павлу Андреевичу, что она будет жить. И я сдержу слово. Любой ценой.
— Глеб говорил… — Лёля запнулась. — Он кричал сегодня, что ты «ворованный укол» маме ставишь. Я не поняла тогда. А теперь…
— Теперь понимаешь, — Денис встал, прошёл к холодильнику, открыл овощной ящик, достал чёрную коробку. — Здесь семь ампул. Я привезу ещё пять на следующей неделе. Храни в тёмном прохладном месте, но не в морозилке. И никому не говори.
Он поставил коробку на стол, развернул её, проверил целостность каждой ампулы.
— Если что-то пойдёт не так, если меня… не будет рядом, — он поднял на неё глаза. — Ты знаешь, куда прийти. Вскрываешь этот ящик, берёшь одну, греешь в руке до температуры тела и вводишь внутривенно медленно. Справишься?
Лёля смотрела на него, и в её глазах медленно проступал страх — не за мать, за него.
— Ты чего-то не договариваешь, Денис. Что происходит?
Он не ответил. Только покачал головой, задвинул коробку обратно в овощной ящик и закрыл дверцу холодильника.
— Пей чай, Лёль. Завтра будет тяжёлый день. Я сам вызову такси, разберусь с осколками, позвоню юристу. А ты иди к сыну. Он, наверное, проснулся от шума.
Лёля медленно поднялась. У выхода из кухни остановилась, обернулась.
— Спасибо тебе. За маму. За всё.
— Иди, — мягко сказал Денис. — Я здесь побуду ещё немного.
Она ушла в детскую, прикрыв за собой дверь.
Денис остался один. Сидел за кухонным столом, смотрел на остывший чай, на разбитую вазу в прихожей, на грязные следы на полу. И думал о том, что запаса КРВ хватит Елене Борисовне на полгода. О том, что карточки с допингом до сих пор лежат на его столе в лаборатории. И о том, что Седой не прощает ошибок.
Он достал телефон, набрал сообщение Алексу:
Отправил. Убрал телефон в карман. Посмотрел в окно на серое закатное небо над Филями.
Глава 12
Глава 12. Вопреки
Из филёвской квартиры Денис вышел за полночь. Елена Борисовна наконец уснула, накрытая лёгким пледом, Лёля сидела у кровати сына, в комнате горел ночник. Спокойствие было обманчивым, тяжёлым. Денис спустился по лестнице, сел в машину и долго сидел, глядя на тёмный подъезд. В голове гудело: осколки на полу, шприц в лужице лекарства, семь ампул в овощном ящике, холодные пальцы Елены Борисовны, когда он нащупывал пульс. И слова Лёли: «Он мне всё рассказал. Про другую».
Он завёл двигатель и поехал не домой. Он поехал в общежитие к Ольге.
Она открыла дверь в спортивном костюме, с мокрыми после душа волосами — видимо, только вернулась с вечерней тренировки. Увидела его, замерла.
— Док? Ты чего?
— Собирайся.
Она не переспросила. Смерила его взглядом — быстрым, оценивающим — и кивнула.
— Жди здесь.
Пять минут — и она вышла с сумкой через плечо, накинув поверх костюма ветровку.
Всю дорогу Денис молчал, глядя в лобовое стекло. Ольга не приставала, только смотрела в боковое окно на ночную Москву, которая летела мимо фонарями и редкими машинами.
Квартира у Дениса была небольшая, но аккуратная: светлые стены, минимум мебели, на кухне — свежая столешница и кофемашина. Только одна кружка стояла на сушилке. Ольга вошла следом, огляделась, кивнула:
— У тебя хорошо. Не ожидала.
Они сидели на кухне, пили чай и молчали. За окном горели огни Москвы. Денис смотрел в кружку и не знал, как говорить то, чего не мог сказать. Ольга не торопила.
Потом она взяла его за руку.
— Иди ко мне, Док. Не надо слов.
И он пошёл.
Утро пришло не через будильник — оно пришло через свет. Солнце уже поднялось, и его жёлтые, ещё не жаркие лучи пробивались сквозь тонкие шторы, ложились полосами на пол, на край кровати, на её руку, которая всё ещё лежала на его плече.
Денис открыл глаза и не сразу понял, почему ему так спокойно. Потому что не было ни звонков, ни кардиограмм, ни бумаг на столе. Потому что рядом спала Ольга, и её дыхание было ровным, глубоким, без обычного спортивного контроля. Она не сжимала челюсть во сне, не натягивала одеяло до подбородка. Она просто спала.
Он смотрел на неё несколько секунд, боясь пошевелиться. На светлые волосы, рассыпавшиеся по подушке. На ресницы — длинные, детские, нелепые для девушки, которая каждое утро вгрызается в воду на пятидесятиметровой дорожке.
Внутри у него что-то дрогнуло. Не сердце — что-то другое, то, чему в кардиологии нет названия.
Ольга пошевелилась, не открывая глаз, и её пальцы сами нашли его ладонь.
— Ты смотришь, Док, — сказала она тихо, сонно. — Я чувствую.
— Сплю, — ответил он.
— Врёшь.
Она улыбнулась, всё ещё не открывая глаз. И он понял, что это, наверное, и есть то самое, ради чего люди ломают режимы, подписывают фальшивые бланки и ездят через всю Москву в два часа ночи.