Лилия Орланд – Попаданка в 1812: Любить и не сдаваться (страница 7)

Увидев, что я рядом и слышу его слова, Кузьмич оставил мужика и помог мне довести раненого до дома. Остальных уже забрали, этот был последним, я слишком долго возилась.

– Думаете, я не прав, что хочу рассказать этим людям о той деревне? – вдруг спросил Лях у меня.

– Нет, Фёдор Кузьмич, думаю, вы правы. К тому же те бедняги нуждаются в погребении. Когда потеплеет, от них может разойтись зараза. А нам после войны будет ну совсем не до эпидемий.

Казак внимательно на меня посмотрел, но ничего не сказал, только хмыкнул себе в усы, прежде чем уйти.

В доме было всего две комнаты и кухня с большой русской печью. На лежанке громко шептались дети, решая, кому выглянуть и рассмотреть чужаков. Судя по голосам, их там трое или четверо.

Хозяйка, как могла, старалась придать уют бедному жилищу. Всюду висели вышитые занавески и занавесочки, на столе – скатерть с каймой. Белёная печь украшена узором, и по бокам тоже собранные гармошкой шторки, чтобы прикрыть, как остынет, закопчённое устье.

Возраст хозяйки понять не удалось. Сначала мне показалось, что она моложе меня. А полчаса спустя я уже видела в ней женщину за сорок. Потом поняла, что снова ошиблась. Так и не пришла к единому мнению.

Меня она явно смущалась или даже побаивалась. Прямо не глядела, только искоса, со сдерживаемым любопытством.

– Извините, – не зная, как обращаться к ней и вежливо ли спросить имя, я решила действовать, как принято у нас в будущем, – вы не могли бы помочь? Раненым уже два дня не меняли повязки, а это чревато инфекцией. Может, у вас есть ненужные простыни или ещё что на выброс, но чистое, для перевязки?

Теперь она взглянула на меня прямо. На лице отразилось замешательство, но длилось это не более пары секунд. Затем хозяйка потупила взгляд и наклонила голову. Сначала я решила, что кивнула, соглашаясь, а потом услышала её обращение.

– Найду всё, что нужно, госпожа, – и снова поклонилась, теперь я уже не перепутала, это был поклон.

Сама виновата, надо было простыми словами изъясняться, а не пугать добрую женщину. Теперь уже я отринула мысли о вежливости.

– Скажите, как вас зовут?

– Дарья, госпожа, – и снова поклон.

– Дарья, меня зовут Катерина, очень прошу, называйте меня по имени, я такая же, как вы.

Последовал ещё один взгляд, впившийся в моё лицо, словно пытаясь отыскать на нём следы насмешки. Не нашёл, потому что я была предельно серьёзна.

Дарья приняла моё предложение и тут же осмелела.

– Ты лекарка? – в этом вопросе смешались неверие и надежда.

– Я помощница лекаря, – Дарье этого оказалось достаточно.

– Сынок у меня занеможил, лежит тряпочкой, я уж и отвары, и примочки делала, и в полночь навоз на перекрёстке разбросала, а он так и лежит, – хозяйка вздохнула.

Я удивилась последнему аспекту медицины, но спорить и переспрашивать не стала. Если навоз на перекрёстке кому-то помог выздороветь – это хорошо.

– Я только помощница, но у нас есть лекарь. Я позову его прямо сейчас.

Ещё бы знать, куда определили Петухова. Прежде меня не интересовал этот вопрос, поэтому пропустила его заселение. Но ничего, похожу по избам, кто-нибудь из наших точно знает.

Однако не успела даже накинуть пальто, Дарья перегородила мне путь, почему-то испуганно оглядываясь на дверь.

– Не надо, не зови, муж осерчает, – пояснила она. – Вадим против ле´карства. Богу оно неугодно, ибо Господь только вправе решить, кому жизнь оставить, а кого к себе забрать.

Дарья явно повторяла слова мужа. Сама она была готова просить кого угодно, лишь бы спасли ребёнка.

– Мужа сейчас нет? – уточнила я, хозяйка покачала головой. – Ну вот, значит, он не узнает.

На лице Дарьи сменялись страх перед мужем и надежда на выздоровление сына. Материнская любовь оказалась сильнее.

Я оделась и вышла на улицу. Уже темнело. В нескольких шагах от дома стояли Фёдор Кузьмич и тот бородатый мужик. Увидев меня, они замолчали. Я решила, что Лях точно знает, где наш доктор, и направилась к нему.

– Что стряслось, Катерина Павловна? – обратился ко мне казак.

– Ребёнку нужна помощь, – я кивнула на дом, из которого вышла. – Вы не знаете, где Петухов?

Вдруг бородатый издал звук, похожий на рычание, и бросился к дому.

Я застыла. Неужели это и есть хозяин дома? Расстроенно посмотрела на урядника.

– Его зовут Вадим?

– Вадим, – Лях кивнул. – Что стряслось-то?

– Я натворила дел, Фёдор Кузьмич. Он категорически против лекарей и жене не разрешает лечить мальчишку. И что теперь делать?

– Да, Катерина Павловна, заварили вы кашу, я только, кажись, достучался до него, в доверие вошёл, – он покачал головой. – Осторожней надо быть, коли хотите делать добро человеку против его воли.

– А если приказать ему? – я смотрела на дом, в котором скрылся бородатый, и думала, он может сделать с женой, что угодно, и это будет по моей вине. – Они ведь крепостные, должны слушаться.

– Ваши крепостные, Катерина Павловна? – изумился Кузьмич.

– Не мои, но можно сказать, что я знакома с их хозяином.

– Катерина Павловна, а ведь я считал вас умной женщиной, – с укоризной произнёс Лях, добавляя: – Вы хотите пригрозить им, а потом ночевать в их домах?

Да, действительно, я сморозила глупость. Вдруг, боясь наказания, они решат от нас избавиться? Например, от меня. Придушат подушкой во сне и скажут, что так и было. В войну законы меняются. Верх берёт право сильного. Кто сильнее, тот и диктует законы. По крайней мере, в данном случае вполне можно допустить.

Война всё спишет.

А тело можно прикопать в лесу. Никто не найдёт, даже если искать будет.

– И что делать? – я вернулась туда, откуда начала.

– Попробую поговорить с ним, из дома уведу, а вы за Петуховым идите, он через две избы отсюда, – Лях указал направление, а сам пошёл за Вадимом.

Надеюсь, у него всё получится.

Мирона Потаповича я встретила на крыльце, он уже сменил повязки своим раненым и решил проверить остальных.

– Катерина Павловна? Что вы здесь делаете? – удивился он.

– У моих хозяев ребёнок больной, – я не стала терять время на пространные объяснения. – Надеялась, вы посмотрите. Вдруг там можно помочь.

– Ну идёмте, гляну на вашего ребёнка, – голос у Петухова был усталый. Однако я уже знала, он не успокоится, пока не обойдёт всех больных.

– Только там отец против… – попыталась я объяснить ситуацию, но в этот момент на крыльце появился Фёдор Кузьмич.

– Я всё уладил, – сообщил он, – заходите.

– Что он уладил? – спросил Мирон Потапович.

– Вопрос с отцом, – пояснила я, – он не очень жалует лекарей.

Нас уже ждали. На пороге стояла мать с испуганными глазами. Я окинула её взглядом, но следов от побоев не заметила. По крайней мере, при свете лучины.

Прежде мне не доводилось видеть такой источник света. В деревянное основание, размером с небольшой термос, было воткнуто нечто вроде металлической скобы, концы которой топорщились четырьмя «пальцами». Между ними вставлялись тонкие щепки. Горели они по несколько минут, затем кто-то из детей менял на новые.

Хозяйка прошла вперёд, отодвинула занавеску, приглашая нас в комнату. Там, на большом сундуке с плоской крышкой, лежал ребёнок, накрытый стареньким лоскутным одеялом.

Мальчик был болен, это видела даже я. Бледный, худенький, с деформированным черепом, отчего голова казалась квадратной.

На глаза навернулись слёзы. Бедный малыш.

Петухов подошёл к ребёнку, осторожно присел на край сундука, проверяя крепость. Я испуганно взглянула на Вадима, стоявшего у стены. Что если он бросится на Мирона Потапыча?

Однако отец малыша больше не выглядел агрессивно. Он словно сдулся, стоял, ссутулившись, на лице попеременно отражались отчаяние и надежда.

Петухов уверенным движением откинул одеяло и задрал рубашонку. Я охнула, не успев зажать рот ладонью. И это будто стало сигналом для отца. Он вдруг заговорил. Глухо, надрывно, выплёскивая застарелую боль.

– Егорка не сразу такой стал. Младенчик здоровый родился, крупненький. Думал, богатыря вскормим, подмогу отцу-матери. Ан нет, занеможило дитё. Не спит, не ест. По утрам – лежанку хоть выжимай, вся в поту. А как это расти стало, Дарья едва не слегла моя. Сперва молилась, пред иконами усердствовала – и Царице Небесной, и Спасителю. Потом уж к старухам пошла, на шептуньи, на ворожбу пустую подалась. У нас-то жалельщиков, что грибов по осени, а помочь – некому.

Я смотрела на жалкое голенькое тельце малыша. Его безобразно вздувшийся живот, запавшую с одного бока грудь, искривлённые ноги. И понимала, что на месте Дарьи хваталась бы за любой, самый ничтожный шанс, за самый идиотский метод лечения.