Лилия Орланд – Попаданка в 1812: Любить и не сдаваться (страница 9)

Николай возился дольше товарища, однако его миска тоже опустела. Я с облегчением выдохнула, значит, всё не так уж плохо. Можно подождать до утра.

А как сбивать температуру, я уже знала. Попросила у хозяйки холодной воды и обтёрла лицо, шею и грудь смоченной тряпицей. Николай вяло возмущался, что я ещё не стала его женой, а уже хочу извести, заморозив насмерть. Второй смеялся, просил обтереть и его. Однако стоило мне подняться, заявил, что то была неудачная шутка.

Когда я вернулась в комнату, оба уже спали. Я тоже свернулась на выделенной мне лавке и мгновенно провалилась в сон.

Разбудила меня Груня. Девочка склонилась надо мной и молча разглядывала. Я распахнула глаза, испуганно вздрогнув. Отстранилась.

– Что ты здесь делаешь? – спросила хрипло.

– Маманя велела разбудить, – как ни в чём не бывало ответила она и, посчитав задачу выполненной, скрылась за занавеской.

Я села на лавке, пытаясь проснуться. Судя по разбавленным сумеркам за окном, скоро наступит рассвет. Оба раненых ещё спали. Я встала и осторожно коснулась виска Николая тыльной стороной ладони. Жар был, но не запредельный. Может, и обойдётся. Молодой ведь, организм должен бороться.

Я разобрала волосы пальцами и, скрутив в узел на затылке, почти привычно закрепила шпильками. За два с половиной месяца мой быт изменился практически до неузнаваемости. Та, прежняя, я вряд ли узнала бы себя теперешнюю. Однако для меня сегодня отсутствие благ и удобств цивилизации стало обыденностью. Я уже не тосковала по стиральной машинке или мобильному интернету. Я почти не помнила, что это такое.

После завтрака, состоящего из вчерашней каши и варёных яиц, я отнесла порции раненым. Наказала всё съесть, а сама отправилась за Петуховым. Пусть взглянет на Николая – дорога ещё долгая. Мне будет спокойней.

Мирон Потапович похвалил меня за бдительность. Рана воспалилась и требовала глубокой очистки с удалением поражённых тканей. Я поняла, что Петухов собирается вскрывать швы и вырезать воспалённые участки. Известие меня ужаснуло.

Да, в госпитале условия тоже были далеки от требований Минздрава, но в крестьянской избе нет ни перевязочного аппарата, ни инструментов. Не собирается же Мирон Потапыч вскрывать Николая хлебным ножом? По выражению его лица я поняла, что доктор как раз раздумывает об этом.

Хлопнула входная дверь, колыхнув занавески, и в кухне раздался голос Фёдора Кузьмича.

– Доброго утра, хозяюшка, бог в помощь. Там они?

– Там-там, – ответила Дарья.

И сразу занавески разошлись, явив нам бодрого казака с раскрасневшимся от мороза лицом.

– Выдвигаться надо бы, Мирон Потапыч, – обратился Лях к Петухову.

– У нас осложнения, – ответил лекарь, переводя взгляд на меня, словно бы нуждаясь в моём одобрении на операцию в крестьянской избе.

– Фёдор Кузьмич, сколько нам ехать до лагеря? – спросила я.

– Коли гладко пойдёт, до полудня прибудем, а коли с осложнениями, – повторил он слово, – то, как бог даст.

– Мирон Потапович, можно ли отложить операцию на три-четыре часа? – обратилась к Петухову. – Разумеется, без последствий для пациента.

– На три-четыре можно, – кивнул он, – Но если больше…

И без продолжения было понятно, что это риск. Причём рискованно, как проводить чистку здесь, так и откладывать до лагеря.

– Николай, – обратилась я к раненому, считая, что решить должен он, – вы всё слышали. Рану нужно вскрывать и чистить, но здесь только кухонные ножи и пыльные простыни, а в лагере – хирургические инструменты и, возможно, обезболивающее, если всё не израсходовали. В общем, я думаю, пусть Николай сам решит, как для него лучше.

Петухов, подумав, пожал плечами – он не возражал. Тоже видел, что риски примерно равны. Лях доверял авторитету единственного лекаря в обозе. Его задача – довезти нас всех живыми. По возможности. Если доктор и его помощница считают, что шансы на успех и неудачу одинаковы, то пусть выбирает тот, кого это касается в первую очередь.

Николай переводил растерянный взгляд с меня на Петухова, на казака и обратно на меня. На его лице читалось: «Ребята, вы чего? Очумели? Да разве ж я могу такое решить?».

– Вы правы, Катерина Павловна, – внезапно голос подал лекарь. – Не стоит делать операцию кухонным ножом, находясь в трёх часах пути от опытных хирургов.

Я видела, с каким облегчением выдохнул Николай. Кажется, он готовился к тому, что его начнут резать прямо сейчас.

Надеюсь, я была права и не зря убедила Петухова подождать до госпиталя.

Я заняла место рядом с Николаем на подводе.

– Признайтесь, вы влюбились и теперь преследуете меня, Катерина? – он очнулся от дрёмы, когда я коснулась его запястья, проверяя пульс.

– Вы угадали, Николай, – у меня не было часов, чтобы высчитать количество ударов, но они явно частили.

– Вы станете моей женой?

Я смотрела на бледное лицо, выступившие на лбу капли пота и, не вдумываясь в его слова, кивнула.

– Конечно, – ох, хоть бы довезти живым.

К счастью, последний участок пути прошёл без приключений.

Около полудня мы проехали через большую деревню, в которой кипела жизнь. Несколько женщин в телогрейках и платках что-то мыли у колодца. Здоровенный бородатый мужик колол дрова. Ему было жарко. Он скинул зипун и закатал рукава рубахи до локтей. Пара подростков складывала поленца на дровни.

– Николай, мы приехали, – я потормошила своего попутчика, желая обрадовать новостью.

Однако он отказывался просыпаться. Кажется, я проморгала момент, когда раненый впал в беспамятство. Дрожащими пальцами я зашарила по его шее в поисках пульса и едва не заплакала от облегчения, когда ощутила лёгкое биение под кожей.

Больше никогда не буду принимать такие решения! Иметь дело с их последствиями – то ещё испытание.

Я приготовилась спрыгнуть, как только подвода остановится, и сразу бежать к Петухову. Однако мы проехали деревню насквозь и двинулись дальше.

– Эй! – крикнула я вознице. – Куда мы едем?

– Здесь недалеко, – откликнулся партизан, махнув вперёд: – Вон, видать ужо.

Я посмотрела в указанном направлении. Дорога поднималась на склон пологого холма, на вершине которого стоял белоснежный двухэтажный особняк с белоснежными же флигелями, почти сливающимися со снежным покровом. Голые стволы деревьев смотрелись на их фоне особенно чёрными.

Усадьба выглядела бы прелестной, если б не была окружена грязноватыми пятнами армейских палаток. Так вот где разместился полевой госпиталь.

Сердце забилось в предвкушении. Скоро я увижу Машу. И Василису. Я ужасно соскучилась по своим девочкам.

Только сдам Николая на руки врачам.

– Помогите! – закричала я, как только обоз остановился. – У этого юноши воспалилась рана. Он потерял сознание.

Но, стоило мне слезть и сделать шаг в сторону, как Николай очнулся. Я не уверена, что он пришёл в себя, поскольку взгляд его словно бы блуждал в пространстве, не в силах сфокусироваться на чём-то определённом. Впрочем, как оказалось, он искал меня, а найдя, остановился. На губах Николая появилась слабая улыбка. Он протянул ладонь, и я легко её сжала.

– Вы не уйдёте?

– Нет, – ответила я, смиряясь с тем, что придётся подождать, пока мой подопечный отправится на операцию. И лишь затем начать поиски Машки.

– Помните же, вы обещали, – проговорил он совсем тихо, веки опустились.

Я решила, что снова потерял сознание. Однако когда его подхватили, чтобы перенести, и я выпустила его ладонь, Николай открыл глаза.

– Катерина… – произнёс он укоризненно, но так слабо, что я устыдилась.

– Простите, я вас не оставлю, обещаю, – снова сжала его пальцы.

Так мы и шли. Двое мужчин в армейской форме несли раненого, ухватив подмышки и под коленями. И я, держа его руку.

Хирургическая палатка располагалась в стороне от господского дома, видимо, чтобы не тревожить обитателей криками пациентов. Высотой она была примерно в полтора моих роста. А по площади – чуть больше комнаты в общежитии дорогобужского госпиталя.

Стенки из плотной парусины прибиты к длинным кольям, воткнутым в землю. Понизу к ткани крепились жердины, не позволяя холодному ветру устраивать сквозняки.

Стоящий у входа солдат отогнул полог, позволяя внести раненого. Я вошла тоже и мгновенно задохнулась от удушливого запаха крови, гноя и пота.

На первый взгляд казалось, что в палатке царит хаос. Кричали врачи. Стонали раненые. Вжикала пила, ампутируя конечность.

Однако внутреннее пространство было организовано грамотно, пусть и не гигиенично. Вместо хирургических столов здесь стояли наскоро сколоченные из необструганных досок. Часть по периметру, у стен, и три по центру, так, чтобы лекари не сталкивались и не мешали друг другу. У каждого стола – свой перевязочный аппарат, точнее то, что от него оставалось. Рядом тазик для использованных бинтов. А у входа, так, чтобы не мешала заносить пациентов, стояла большая корзина с ампутированными конечностями.

От взгляда на неё и на то, как обыденно помощник бросил туда, очередную кисть, меня замутило. Хотя прежде казалось, что в госпитале я привыкла ко всему. Однако на операциях мне бывать не доводилось. Здесь же шёл непрекращающийся операционный поток. Едва уносили одного раненого, его место на столе занимал следующий.

Похоже, незадолго до нас в усадьбу прибыл ещё один обоз.

К счастью, для Николая нашлось свободное место. Как только его положили, хирург с осунувшимся от усталости лицом придвинул ближе окровавленные инструменты.