Лилия Кузнецова – Химия жизни (страница 7)
Наш дом был занят, поэтому мы жили у сестры деда Кузьмы, пока родители устраивались на работу. У них семья большая, но нас приютили. С бабушкой Фионой жили двое дочерей. Надежда незамужняя, а Манюська (так называли Марию) была замужем за Алексеем. У них были две маленькие дочери. Кроме них, у Фионы жила внучка Майя – дочь старшей из её дочерей Натальи. Сама Наталья уехала искать счастья в Сибирь. Я её никогда не видела. Только знаю, что судьба её сложилась несчастливо. Майя была старше меня на пару лет. Она отлично училась и очень хорошо пела.
В доме было всего две комнаты. На Украине в селе строили дома по одному образцу. В общем пространстве дома отделялось хозяйственное помещение (кладовка), остальное пространство – жилое. Оно делилось на две части русской печкой с перекатом. Перекат – это длинная стена, шедшая от печки, отделяющая нары – ложе за перекатом от «хаты» – основной комнаты. Спали на печке и за перекатом на нарах. В передней комнате стояла кровать. Вот такие спальные места. Как мы там помещались вместе с хозяевами – загадка. По пословице: «В тесноте, да не в обиде». Тогда народ радовался друг другу и делил хлеб и кров с удовольствием. Радовались, что пережили войну, что остались живы, радовались, что снова встретились, общению друг с другом.
Мы с мамой Василисой стали навещать старых знакомых и соседей. У кого-то осели какие-то наши пожитки, такие как посуда, кое-что из мебели (венские стулья), наши довоенные фотографии. Люди, которые знали меня маленькой девочкой, разочарованно произносили: «Это Лиля?» Мама рассказывала, что я была очень красивым ребёнком, а теперь стала гадким утёнком в свои десять лет. Эти замечания оставили впечатление на всю мою жизнь, поэтому я всегда считала себя некрасивой, особенно по сравнению с Аллочкой. Видимо, и это сказалось на моей судьбе.
Тем временем мамуся с папой отправились в роно и получили направление в Плиски. Вот туда мы и поехали.
Плиски
Это большое село с большой средней школой. Главный корпус построен в 1913 году. В нашу школу поступали ученики из окрестных сёл, в которых были только семилетки. Поэтому в восьмых – десятых классах было много учеников, по два класса в параллели.
На окраине села в сосновом парке находился санаторий для больных костным туберкулёзом. Черниговская область в отношении туберкулёза была неблагополучным местом. Заведовал санаторием толстый доктор по фамилии Кисель. Его дочка на год младше меня выросла в первую красавицу школы.
В селе был парк, его называли сад Конецького. Видимо, до революции селом владел польский пан. Сохранился панский дом. Теперь в нём располагалась больница. В саду Конецького был ещё один большой дом. В нём располагался колхозный Дом культуры. Папа получил в нём должность заведующего. Пользовалась я этим от души: бесплатно смотрела все кинофильмы. Тогда демонстрировали много трофейных европейских и американских фильмов.
По воскресеньям в саду были гулянья. По длинной главной аллее сада над прудом молодёжь ходила «в проходки». Выстраивались в колонну, как на демонстрации, и шли так из конца в конец с песнями. Украинский народ очень музыкальный и певучий. Пели украинские песни и новые советские. Они лились над селом прекрасными мелодиями. Советских песен в ту пору было очень много, и все они были прекрасны. Как и в Кислянке, новые песни выучивали по радио.
Колонна была праздничной. Все наряженные, иногда в украинских костюмах. Прямо выставка невест и женихов. Мы, малышня, пристраивались сбоку и наблюдали: кто с кем, кто в чём. Позднее подросли и сами влились в нарядную колонну.
После проходок с песнями начинались танцы. Гармонисты растягивали гармошки, играли вальсы, краковяк, кадриль, тустеп (называли его карапет) и другие. Это было не только зрелищное, но и волнующее празднество. Соединялись пары, возникала любовь, а по осени играли свадьбы.
Часто были концерты. Мы с Аллочкой всегда принимали участие. Нашими коронными номерами были две песни, которые мы пели на два голоса, как принято на Украине, «На опушке леса» и «Пшеница золотая»:
Когда мы стали матерями, воспроизвести эту песню не могли от слёз.
Вторая песня Матвея Блантера о сияющей послевоенной жизни на стихи Михаила Исаковского. И звучала она очень красиво:
Село делилось на две части речушкой, через которую возведён мост. Речку запрудили и получился ставок – небольшой пруд. Он весь зарастал травой и водорослями. Уткам было раздолье, а для купания ставок не годился, но на лодках по нему плавали.
В селе было несколько больших улиц: Власовка, Бойкивка, Пидгаи, Большая и Малая Гаценковка. Большая Гаценковка вела к станции. Ещё был Оверкиев хутор. Он находился за железнодорожной станцией. На каждой улице был свой колхоз. Всего в Плисках было пять колхозов. Позднее их объединили и стало два колхоза. Колхозы выращивали сахарную свёклу, пшеницу, рожь, в меньшей степени – другие культуры. Школьники летом ходили на прополку сахарной свёклы, осенью помогали собирать картошку, свёклу, кукурузу. И я, конечно, во всём принимала участие.
Станция у нас была примечательная. Она знавала художника Николая Ге, Льва Толстого, Илью Репина. Недалеко от нашего села Николай Ге купил усадьбу на хуторе. Этот хутор так и назывался – хутор Ге. К нему приезжали в гости Толстой и Репин. Они выходили на станции, а до хутора их вёз кучер Клим. Клим был ещё и портным. У него Толстой заказывал кафтан.
Когда мы приехали в Плиски, Клим был совершенно седым, но ещё крепким стариком. В нём угадывалось некое благородство, что отличало его от других крестьян. Папа дружил с ним и много беседовал. Он подарил папе фотографию Толстого с автографом. Дед Клим получил её от самого писателя за ловко сшитый кафтан. Эта фотография теперь хранится в музее Нежинского пединститута.
Военные воспоминания папы
Длинные зимние вечера освещались светом керосиновой лампы. Только в 1952 году в селе появился электрический свет. Но керосиновая лампа создавала особый уют. Мамуся с папой обычно составляли поурочные планы на следующий учебный день, а дальше начинались вечерние посиделки. Папа был выдумщик на разные игры. Он также любил почитать нам стихи. Особенно часто читал Маяковского и нам привил любовь к этому поэту. А теперь, с высоты своего опыта, я ещё больше ценю поэзию Маяковского. В студенческие годы мне пришлось соприкоснуться с его личностью ближе через человека, который знал его лично. Но об этом речь позднее. А сейчас – о папиных военных рассказах.
Папу призвали в армию в 1939 году. Служил он в артиллерии на западной границе Украины. Он участвовал в присоединении Бессарабии и Буковины. Противно слушать теперешнее верещание об оккупации Советским Союзом этих областей. Не было боёв, чтобы называть это оккупацией. Население встречало Советскую армию с радостью. Никто ни на кого не нападал. Просто те части России, которые по Брестскому миру отошли другим государствам, вернулись домой.
Первый день войны был большой неожиданностью для частей Красной амии, которые располагались рядом с границей. Начался артиллерийский обстрел. Папу поразила картина, когда разорвался снаряд и одному бойцу оторвало голову. Мы теперь знаем, как силён был напавший враг. Нашим войскам пришлось отступать с боями. Сопротивление наших солдат не могло остановить фашистов. Так враги дошли до Киева. На этой территории воинские части, где служил и наш папа, попали в окружение. Окружение заняло огромную территорию, которую потом назвали Киевским котлом. Вот в этом котле оказался и папа.
Он рассказывал, что они залегли с оружием, готовые к обстрелу, ожидая фрицев. И вдруг сзади себя услышали «Хенде хох!» Оказывается, они уже находились в окружении. Папа вспоминал это мгновение как одно из самых тяжёлых: сдаваться – хуже смерти, застрелиться – рука не поднимается. И до конца жизни он колебался: правильно ли он поступил, сдавшись в плен. Но дальнейшие события показали, что он был прав. Пока жив – можешь действовать, можешь найти выход.
Колонну пленных красноармейцев фашисты погнали, видимо, вглубь занятой территории. Нельзя было споткнуться и упасть, сделать лишнего движения, высунуться из колонны – стреляют наповал. Есть не давали, отдыхать не давали. На ночь загнали в бывший свинарник. На полу лежали доски, видимо, свиней держали культурно, а между досками – упавшие зёрна кукурузы. Эти зёрна бойцы доставали и ели, чтобы хоть бы как-то утолить голод. Когда я это слышала, сердце сжималось не только от жалости, но и от уязвлённой гордости: в каком униженном положении оказались папа и другие бойцы.