Лилия Кузнецова – Химия жизни (страница 4)
А вот чего я не любила – так это хлеб с рыжиком. Хлеб пекла мама в русской печке. К муке всегда добавлялось ещё что-нибудь. Когда чистили картошку, то не выбрасывали очистки, сушили, потом перетирали и добавляли в муку. Но такой хлеб был вполне терпимым. А вот с рыжиком мне совершенно не нравился. Мама ходила в поле, собирала зёрна рыжика. Это такое растение из семейства крестоцветных, как горчица, кольза[2], турнепс. Созревшие коробочки содержали мелкие рыжие зёрнышки. Вот их мама добавляла в муку. Я говорила: «Скорей бы кончилась война, чтобы не было хлеба с рыжиком».
Ещё одним промыслом мамы был сбор колосков. Осенью после уборки урожая на поле оставались колоски. Люди выходили в поле их собирать. Промысел этот был опасным. Кто придумал запрещать собирать колоски? Ведь они всё равно гнили под снегом. Но как бы то ни было, людей гоняли. Кого ловили, могли посадить. Люди всё равно ходили собирать колоски: какое-никакое, но подспорье в голод.
Когда завели кур, настал мой черёд вносить свою лепту в семейный труд. Моя обязанность была такая: стеречь цып лят. Постоянно приле тал коршун и норовил унести цып лёнка. Когда курочки подросли, появилась ещё одна обязанность: стеречь огурцы, чтобы они их не поклевали.
Однажды я заигралась, забыла про кур и огурцы. Куры обрадовались, поклевали огурцы. Мамуся пришла из школы и обнаружила потраву. Очень расстроилась и ударила меня по лицу. Не сильно, но как-то неловко, и из носа потекла кровь. Её можно было понять: огурцы – это еда, которой было не так много.
Этот эпизод я запомнила. Но ещё сильнее его помнила мамуся. Незадолго до смерти она призналась, что всю жизнь чувствует вину передо мной за тот случай. Мне и сейчас жалко её до слёз за это чувство вины.
Вот такие мы, матери. Воспитание детей – дело сложное, требует порой и наказания. Но как потом мать переживает – больше, чем наказанный ребёнок. Тогда я успокоила мою мамусеньку, сказала, что понимаю справедливость наказания и никогда не обижалась. Ведь мне семья дала поручение, а я его не выполнила. А было мне пять лет.
В мои обязанности входило следить за Аллочкой. Это воспитало во мне многие черты характера. Я считаю, что стала известным педагогом благодаря Аллочке. К лету она начала вставать на ножки, но ещё не ходила. Я брала её за ручки и водила по террасе, выговаривая ей, почему это она не может ходить сама. Вон Светочка у Выползовых уже ходит. Я не догадывалась, что Аллочка так мала, что не понимает моих нотаций. Ей не было и года.
Мы часто с ней оставались одни дома, особенно летом. Мама Василиса с мамусей уходили на далёкий огород прополоть, окучить картошку, потом выкопать и привезти. Бояться я не имела права. Если бы я забоялась, стала бы бояться и Аллочка. Чтобы её отвлечь, я придумывала разные игры. Мы собирали цветы, и я вязала из них плети, а потом мастерила украшения на головку, ручки, шейку. На чердаке нашего дома лежали старые исписанные школьные тетради. Видимо, те учителя, которые раньше здесь жили, складывали их для какой-то надобности. Я их использовала в других целях: вырывала сдвоенные листы, нарезала бахромой и делала юбочки, воротники, скалывая листы тонкими веточками. В них наряжала свою сестричку.
Помню, как однажды мы долго ждали маму и мамусю, и Аллочка стала беспокоиться. Тогда я взяла палочку, приложила к уху и стала «звонить»: «Алло, огород? Позовите мамусю…» И так сочиняла разговор, чтобы успокоить сестричку. Как оказалось, у телеги, на которой везли картошку, сломалось колесо. Бедные мои женщины, не представляю, как они вышли из положения.
Без мужчин тяжело в таких случаях, да ещё и страшно за маленьких детей. Стасик к тому времени уже был призван в армию.
Стасик после окончания седьмого класса работал в МТС[3] электриком. Руки у него были золотые. Он и на токарном станке умел, и на слесарном. У меня хранится скалка, которую он выточил для мамы, и молоток, который тоже смастерил сам.
В 1943 году его призвали в армию и отправили в Курган в танковое училище. Учился он там целый год. Ездили к нему и мама, и мамуся. Дорога была нелёгкая.
Как добирались до Кургана, я не знаю. Обе рассказывали, что учился Стасик успешно. Его хотели оставить при училище инструктором. Начальник училища просил маму, чтобы она уговорила его остаться: толковых инструкторов не хватало. Но он рвался на фронт, мстить за брата Анатолия, которого боготворил. В Нижнем Тагиле он получил танк и отправился по назначению в Восточную Пруссию. Воевал недолго, но успел отличиться в боях. Написал заявление в партию, которое рассмотрели на комсомольском собрании и рекомендовали в партию. На заявлении стоит резолюция от 18 января 1945 года. А девятнадцатого января он погиб. Был убит командир его танка, Стасик его заменил, успел подбить вражеский танк. Но вражеский снаряд угодил в него самого. Теперь в музее Калининграда среди экспонатов выставлен его окровавленный комсомольский билет и заявление: «Прошу считать меня коммунистом».
Боль моя, Стасик, боль моя на всю жизнь. Боль за маму. Как она убивалась, получив похоронку! Как билась головой об стенку. Это нельзя забыть.
В 1944 году я пошла в первый класс. Как-то тёплым летним днём я играла перед нашим домиком. Учительница первая моя Антонина Михайловна подошла ко мне и спросила, собираюсь ли я идти в школу. Я ответила утвердительно.
– Тогда я записываю тебя в первый класс, – сказала она.
Я обрадовалась. Ведь старшие мои подружки – Майя Полянская и Шурейка Кулагина – уже окончили первый класс. А мальчики Слава Выползов и Слава Калитин учились во втором классе. Я, Люда Полянская и Люся Выползова теперь были записаны в школу. Было ощущение, что начинается неведомая интересная жизнь, которую мы наблюдали со стороны, а теперь включались в неё.
Антонина Михайловна была строгой и спокойной. Я не помню, чтобы она усмиряла нас криком или раздражалась. Дисциплина как-то сама собой устанавливалась.
Она рассадила нас по партам. Меня на первую парту, как самую маленькую. Моей соседкой оказалась Юля, еврейская девочка, которая ехала в эвакуацию с нами и про которую я уже говорила. Она была тоже очень маленькой и, кажется, патологически неразвитой. Помню, как она говорила «а я напишу шышнадцать» в ответ на задание написать какую-либо букву. Писать она научиться не могла. У неё получались волнистые линии по диагонали. Антонина Михайловна никогда не журила её, была терпеливой. Видимо, понимала, что ей не поможешь, а девать эту девочку бедной матери некуда. В школе она была хоть как-то пристроена.
Юля жила только с мамой. Других родственников у них не было. Маме Юли, видимо, было чрезвычайно трудно. Она была какой-то очень неприспособленной. Я помню, как она ходила и собирала милостыню. На ней было чёрное пальто, а под пальто ничего. Она распахивала пальто и показывала наготу, вызывая жалость и неловкость.
В ту пору многим жилось трудно. Нищие были не редкостью. Ходили и дети, прося милостыню. Наверное, многим жилось ещё хуже, чем нам. Но тем не менее ни мамуся, ни мама никому не отказывали в куске хлеба. Сочувствие в народе было неизбывным.
Ольга Ивановна – директор школы – даже приютила нищую бабушку. Ольга Ивановна жила с двумя девочками. Люда была моей ровесницей, а Майя на год старше. Ольге Ивановне некому было помочь, как помогала мамусе мама. В каждой семье были бабушки. Вот Ольга Ивановна и пригласила к себе нищенку. Эта бабушка была полуслепой. Но слепоту её вылечила одна из школьных техничек, она умела языком вытаскивать из глаз соринки. У бабушки в глазу оказалась волосинка, техничка вытащила её, и бабушка прозрела. Она стала в семье Ольги Ивановны надёжной помощницей, а девочки обрели бабушку. Бабушка для детей – это всегда счастье.
Читать я умела с пяти лет. Чтением развлекала Аллочку, не осознавая, что она слишком мала, чтобы понимать то, что я ей читала. Моей любимой книжкой была «Что я видел» Бориса Житкова. Это мои ранние университеты.
А вот письмо мне давалось трудно. Ручки перьевые, с пера часто капали чернила. Чернильницы-непроливайки носили с собой. Я часто капала чернилами на тетрадь, и писание моё выглядело грязно. Да и себя я умудрялась испачкать чернилами. Аллочка вспоминает, что она жалела меня, когда я возвращалась из школы, измазанная чернилами: снова предстоят нотации.
Хорошо я успевала на пении. Неезжалые, то есть семейство прадеда Луки, было голосистым. Замечательные голоса были у Фионы, сестры деда Кузьмы, и её дочерей. Замечательным голосом обладала мамуся. У нас с Аллочкой голоса получились слабые, но приятные. Мамуся научила нас правильно петь. Она пела профессионально, ведь в Нежинском пединституте всех будущих учителей учили музыке. Вот и нас она научила правильно петь. Так, что уже во взрослом возрасте врач-отоларинголог определил, что у меня поставленный голос. Это стало для меня неожиданностью, как для Журдена тот факт, что он говорил прозой.
Мамуся руководила школьной художественной самодеятельностью. И хор был, и танцы разучивали. И концерты устраивали. А на Новый 1944 год устроили даже весёлый маскарад.
Самая потрясающая традиция в школе – это хороводы. Ежедневно на большой перемене все ученики от первого до седьмого класса собирались в зале и водили хороводы. Становились в круг, брались за руки, шли по кругу и пели песню по заказу того, кто стоял в круге. Потом стоящий в круге что-нибудь исполнял, чаще танец. Исполнив номер, выбирал следующего в круг. И снова новая песня. Песни народ умудрялся учить по радио слёту. Только появлялась новая песня, как она уже звучала в нашем хороводе. «Землянка», «Огонёк», «Тёмная ночь», «Ой, туманы», «Смуглянка», «Вечер на рейде»…