Лилия Карниенко – Секретарь Змеиного князя. Приворот по протоколу (страница 3)

— Не говорите без нужды. Не спорьте с князем. Не смотрите на гостей дольше, чем требует служба. И если увидите ошибку, исправляйте её так, чтобы никто не успел заметить, насколько она опасна.

— А если не успею?

— Тогда это будет ваш первый и очень короткий день.

Он отступил, пропуская её вперёд.

Малый приёмный зал оказался не малым, а просто не предназначенным для толпы. Длинный стол тянулся между узкими окнами, затянутыми тёмной слюдой. На стенах висели старые щиты и выцветшие хоругви, у камина стояли двое белореченских послов в густых собольих опушках, рядом — дворцовый толмач, писарь с общих столов и трое свидетелей из боярской думы. Всё было выстроено так, как требует порядок: места, расстояния, очередь взглядов. И только человек во главе стола казался здесь не частью церемонии, а её причиной.

Змеиный князь стоял вполоборота к огню и слушал седого посла так, будто уже знал, чем кончится речь, и заранее устал от чужой осторожности. На нём не было ничего вызывающе роскошного — тёмный кафтан, высокий ворот, узкий пояс с тяжёлой пряжкой. Но в этом спокойствии чувствовалось больше власти, чем в золоте и знамёнах. Лицо его было резким, слишком собранным, чтобы назвать красивым без оговорок, и именно этим притягивало взгляд. Холодные глаза, светлые не от мягкости, а от отсутствия лишнего тепла, скользнули по Ярине один раз — этого хватило, чтобы стало ясно: он замечает всё, что попадает в его предел.

— Это и есть моя новая секретарь? — спросил он, не повышая голоса.

Елисей Годимирич поклонился.

— Да, княже.

— Надеюсь, она умеет хотя бы считать до трёх. Сегодня здесь ровно три грамоты, и мне не хотелось бы узнать в конце приёма, что их стало четыре.

У белореченского посла дрогнули усы. Толмач поспешно опустил глаза. Ярина поняла, что шутка не была шуткой — просто князь не видел смысла делать различие между язвительностью и распоряжением.

— Считаю я хорошо, — ответила она ровно. — Особенно когда кто-то пытается изменить число без моего ведома.

В зале стало тише. Елисей Годимирич едва заметно сжал губы, словно сожалел, что не успел предупредить её и об этом: князь не любил, когда ему отвечали в том же тоне. Но Змеиный князь только коротко посмотрел на неё ещё раз — внимательнее, без прежней небрежности.

— Проверим, — произнёс он.

Бумаги уже лежали на подносе у края стола. Ярина подошла, встала чуть в стороне и быстро окинула свитки взглядом. Первый — с зелёным шнуром, торговый. Второй — с обычной красной лентой, свидетельский. Третий — с белой, слишком новой, будто её заменили недавно. Именно от него пахнуло тем же холодным металлическим привкусом, что от княжьего приказа утром.

Посол начал говорить о зимних переправах, льде, старых обидах на речные заставы. Толмач переводил гладко, но в тексте то и дело всплывали слова, за которыми прятались не просьбы, а торг. Ярина почти не слушала интонации. Её взгляд был прикован к белой ленте, к оттиску на сургуче, к неровному углу второго листа, который выглядывал из-под первого на толщину ногтя.

Чужая рука вкладывала этот пакет в спешке.

Когда князь протянул руку к третьей грамоте, Ярина увидела главное: внизу на обороте стоял знак приложения, который по протоколу должен был идти после списка свидетелей, а не перед ним. Для обычного писца это была бы мелочь. Для документа, который должен был лечь под княжью печать, — нет.

— Княже, — произнесла она прежде, чем успела подумать, как дерзко это прозвучит. — По порядку приложений сперва следует сверка листов.

Седой посол замолчал. Один из бояр недовольно повёл плечом. Елисей Годимирич, кажется, мысленно уже хоронил её вместе с первым жалованьем.

Змеиный князь не обернулся к ней сразу. Пальцы его всё ещё лежали на свитке.

— И что именно, по-вашему, требует сверки? — спросил он.

— Либо белореченские писцы стали пренебрегать собственным титульным порядком, либо в пакет вложен лист не из той грамоты.

— Смело, — сухо заметил седой посол. — Девица едва вошла во дворец и уже подозревает посольство во лжи?

— Я подозреваю бумагу, — ответила Ярина. — Людей я ещё не успела рассмотреть.

На этот раз кто-то из свидетелей кашлянул, пряча улыбку. Посол побагровел. Князь медленно повернул голову.

— Подойдите, — сказал он.

Она приблизилась к столу. От него веяло не ароматами, не благовониями, а тем особым холодом, который остаётся вокруг человека, привыкшего приказывать. Ярина подала знак слуге, чтобы тот придвинул свечу, и раскрыла свиток на третьем листе. Тонкий сероватый блеск мелькнул вдоль оттиска так быстро, что его мог бы счесть игрой огня любой, кто не искал именно этого.

Но Ярина уже знала, что ищет.

— Серебряная примесь в воске, — произнесла она тише. — И другой порядок строк. Здесь вложение переписано иной рукой.

— Вы различаете почерк по одному развороту? — холодно спросил князь.

— Различаю человека, который торопился подменить лист и надеялся, что все будут смотреть только на печать.

Она не стала говорить о серебряном яде. Не здесь. Не при свидетелях. Но князь, кажется, уловил в её тоне больше, чем слова. Его взгляд стал неподвижным.

— Читайте, — велел он.

Ярина перевела глаза на спорный лист. Текст начинался как обычное подтверждение зимнего пропуска, но уже на четвёртой строке уходил в иную сторону: дом Белоречья признавал особую милость князя и ожидал ответного скрепления будущего союза, подтверждённого печатью обеих сторон при свидетелях. Формула была составлена ловко — не как прямое брачное обещание, а как основание для него. Дай князь оттиск, и наутро половина двора спорила бы, не признал ли он публично право чужого дома требовать большего.

Скандал получился бы не дипломатическим — брачным, политическим и очень удобным для тех, кто любит ставить власть на привязь.

— Любопытное приложение, — произнёс князь так тихо, что от его голоса в зале стало холоднее, чем от сквозняка. — Я, разумеется, должен благодарить вас за желание сберечь моё время.

Седой посол сделал шаг вперёд.

— Это ошибка писца. Недостойная, но поправимая. Белоречье не имело намерения...

— Не лгите в моём доме, — перебил князь.

Он не повысил голоса, и потому посол замолчал сразу. Змеиный князь взял спорный лист двумя пальцами, будто тот действительно был испачкан чем-то недопустимым, и бросил его на край стола.

— Переделаете грамоту, — сказал он. — До рассвета. Без брачных намёков, без двусмысленных формул и без примесей в воске. Моё терпение не распространяется ни на лжецов, ни на тех, кто пытается подменить волю магией.

Последние слова были обращены уже не только к послу. Ярина почувствовала, как несколько человек одновременно отвели глаза. Значит, о приворотных уловках во дворце знали больше, чем следовало бы знать новому секретарю в первый же вечер.

Приём закончился быстро. Седой посол кланялся слишком низко, свидетели расходились слишком поспешно, а дворцовый воздух, едва дверь за гостями закрылась, стал плотнее и опаснее.

— Останьтесь, — сказал князь.

Елисей Годимирич остановился у порога, ожидая знака.

— Все, кроме неё, — уточнил князь.

Когда зал опустел, Ярина осталась у стола одна напротив него. Теперь между ними не было ни послов, ни свидетелей, ни церемонии — только бумаги, огонь и то неприятное чувство, с которым человек понимает, что его сейчас будут проверять не словами, а пределом стойкости.

— Вы прервали меня при свидетелях, — сказал князь.

— Я не дала вам поставить печать на подменённый лист.

— Это ещё не делает способ достойным.

— Достойный способ требовал времени. Подмену готовили так, чтобы у нас его не было.

Он молчал недолго, но достаточно, чтобы Ярина почувствовала, как камин потрескивает слишком громко.

— Кто вас научил видеть такие вещи? — спросил он.

— Бумаги редко врут аккуратно, княже. Люди — гораздо чаще.

Что-то едва заметно изменилось в его лице. Не мягкость. Не одобрение. Скорее интерес, который он не привык выказывать открыто.

— И всё же вы посмотрели не только на бумагу, — произнёс он. — Вы ждали примеси в воске ещё до того, как развернули лист.

Ярина опустила глаза на поднос, где лежали остальные документы. Один неверный ответ сейчас мог стоить ей не места даже — права задавать вопросы дальше.

— Я заметила странный блеск, — сказала она. — И решила не проверять чужую добросовестность ценой вашей печати.

— Умно. И уклончиво.

Он подошёл ближе, и Ярина впервые поняла, почему его за глаза зовут чудовищем не только из страха. В нём не было внешней ярости, привычной жестокости или тяжёлой грубости. Гораздо хуже: он умел смотреть так, будто с человека спадало всё лишнее, и оставалось только то, что действительно можно использовать против него.

— Запомните, — произнёс князь. — При моём столе вы можете ошибиться один раз. Лгать — ни разу. А если когда-нибудь вздумаете принести сюда приворотную дрянь, вас не спасут ни письмоводители, ни управители, ни все боги разом.

— Мне не по душе магия, которая подменяет волю, — ответила Ярина.

— Хорошо. Значит, в этом мы не расходимся.

Он отвернулся первым и кивнул на поднос.