Лилия Карниенко – Секретарь Змеиного князя. Приворот по протоколу (страница 5)

Она потянулась к тетради одновременно с тем, как князь отложил свиток и взял следующий лист.

Не тот.

Ярина увидела это сразу — по цвету бумаги, по слишком гладкому краю, по знакомому изгибу верхнего угла. Любовное письмо уже лежало у него в руке, будто всегда и было частью утреннего разбора.

— Княже, не надо, — сказала она быстрее, чем успела подумать, услышат ли её все.

Он поднял глаза.

— Вот как? И теперь вы определяете ещё и то, что мне читать?

В зале ощутимо потянуло холодом. Несколько человек одновременно повернулись к ним. Белореченский поверенный замолчал.

Ярина шагнула ближе к столу.

— Это не служебная бумага.

— Тем более стоит посмотреть, откуда она взялась среди служебных, — произнёс князь и развернул лист.

Серебристый знак вспыхнул мгновенно.

Не как огонь — как отражение луны в чёрной воде, если бы эту воду взболтали чьей-то волей. По письму пробежал светлый узор, нити словно поднялись из самой бумаги и на краткий миг соединили его руку с её ладонью, которой она только что пыталась перехватить лист. Ярину ударило жаром так резко, что воздух в груди стал тесен. В ту же секунду по коже прошла чужая, навязанная тяга — не нежность, не желание, а болезненная, унизительная потребность приблизиться, будто магия пыталась убедить тело раньше разума.

Она остановила себя изо всех сил, но один шаг всё-таки сделала.

Князь тоже замер. Свет узора скользнул по его запястью, выше рукава, где под тканью, как позже поняла Ярина, уже лежал старый след подобной печати. Он резко сжал письмо, и связь вспыхнула ещё ярче.

В зале ахнули.

Кто-то вскочил. Одна из свечей на дальнем конце стола затрещала и погасла. Шепоток, тонкий и быстрый, словно мышиный бег, прокатился вдоль боярских мест: новая секретарь, приворот, вот почему её привезли, вот зачем она понадобилась князю.

Ярина услышала всё это сразу, не различая слов до конца. Щёки не залил жар — стало хуже: лицо как будто окаменело. Именно этого и ждали те, кто подложил письмо. Не тайного действия, а мгновения, которое увидят все.

— Довольно, — сказал князь.

Одного этого слова хватило, чтобы шёпот оборвался. Он встал так резко, что кресло позади глухо ударилось о пол. Письмо в его руке потемнело по краям, серебристый блеск ушёл внутрь, но в воздухе ещё стоял тот сладковато-холодный след чужой магии, который Ярина уже начала ненавидеть.

— Все остаются на местах, — произнёс он. — Никто не покинет зал, пока я не решу иначе.

Это было хуже, чем изгнание свидетелей. Теперь каждый здесь должен был досмотреть их позор до конца.

Он повернулся к Ярине.

— Объясните, как эта дрянь оказалась у меня в руках.

Вопрос прозвучал как удар, хотя голос его остался тихим. Несколько пар глаз тут же впились в неё с жадностью людей, которые уже предвкушают чужое падение.

Ярина сделала вдох, медленный и полный, чтобы голос не дрогнул.

— Письмо подложили в мои бумаги. Я нашла его ночью и оставила отдельно, чтобы передать вам без свидетелей.

— И всё же оно оказалось среди официальных документов.

— Потому что кто-то успел развязать тетрадь, пока шёл разбор.

Лисьелицый боярин, сидевший ближе других к правому краю стола, усмехнулся.

— Удобное объяснение. Дивно, как все подмены теперь сами собой плывут к руке нашей новой служки.

Ярина повернула к нему голову.

— А мне дивно другое, боярин. Почему вас так мало удивляет сама ловушка и так сильно радует мысль, что она удалась.

Усмешка исчезла с его лица не сразу, но в зале уже наметился тот короткий, опасный сдвиг, когда насмешка перестаёт быть безопасной. Князь не отрывал взгляда от Ярины.

— Вы знали, что письмо опасно? — спросил он.

— Да.

— Почему не уничтожили?

— Потому что это улика.

— Или оружие.

На этом месте любой другой человек начал бы оправдываться слишком горячо и тем самым только ухудшил бы дело. Ярина почувствовала, как в висках ещё пульсирует остаток чужой магии, и сказала тише, чем прежде:

— Если бы я хотела подействовать на вас любовной дрянью, я не ждала бы утреннего разбора при думе и храмовых людях. Такие вещи делают в тишине, не на глазах у половины двора. Здесь нужен был не приворот. Здесь нужен был скандал.

Князь смотрел на неё ещё несколько ударов сердца. Потом медленно перевёл взгляд на письмо, на развязанную тетрадь, на ряд лиц по обе стороны стола. Белореченский поверенный старательно держал безучастное выражение, но пальцы у него были сцеплены слишком крепко. Лисьелицый боярин, напротив, уже пытался вернуть себе скучающий вид. Двое храмовых судей молчали, однако один из них осторожно наклонился вперёд, будто хотел лучше рассмотреть узор на смятом листе.

Князь поднял письмо к свету. Серебристый след проступил вновь — тоньше, чем прежде, и только на внутреннем сгибе, там, где Ярина уже видела жилку.

— Кто из вас готов повторить, что это обычная любовная записка? — спросил он у зала.

Никто не ответил.

— Я так и думал.

Он положил письмо на стол и коснулся края ногтем. Под слоем бумаги проступил узкий вытянутый знак, похожий на след когтя. Тот самый, что Ярина уже видела на княжьем приказе.

— Это не приворот в обычном смысле, — произнёс князь, и теперь каждое слово падало в зал тяжело и точно. — Связь здесь краткая, нарочито яркая и рассчитанная на свидетелей. Её цель — не подчинить волю, а выставить человека смешным, доступным и подозрительным. Очень удобный способ, если хочется опорочить женщину и одновременно приписать мне дурной вкус.

Несколько бояр опустили глаза. Кто-то из храмовых людей едва заметно кивнул.

Ярина почувствовала, как напряжение в зале изменилось. Полностью оно не ушло — слишком свежо было увиденное, слишком вкусен для двора любой намёк на княжью слабость. Но главное сдвинулось: из обвиняемой она переставала быть единственной мишенью.

— Разбор окончен, — сказал князь. — Белореченские бумаги остаются у меня. Все прочие могут быть свободны. Елисей Годимирич, запишите имена тех, кто подходил к правому краю стола с начала заседания.

Это было сказано без прямого обвинения, но достаточно, чтобы двое писцов и один боярский племянник заметно побледнели. Люди поднялись не сразу; зал зашевелился тревожно, сдержанно, будто каждый боялся оказаться тем самым человеком, чьё движение сейчас запомнят.

Когда двери закрылись за последними свидетелями, тишина стала почти оглушительной. От жаровен тянуло сухим теплом, погасшую свечу заменили новой, и только письмо всё ещё лежало на столе, как грязь, которую нельзя тронуть голыми руками.

Князь подошёл к окну, постоял там мгновение и только потом обернулся к Ярине.

— Вы могли сказать мне о письме ночью, — произнёс он.

— Могла.

— Но не сказали.

— Я не знала, кому во дворце можно говорить о таком раньше, чем вам. А вас мне вызвали только утром и сразу при думе.

Это было правдой, но не всей. Она не сказала ему ещё и потому, что не успела решить, можно ли доверить князю обрывок Милены. Не теперь. Не после того, как предупреждение в её рукаве уже дважды оказалось точнее дворцовых распоряжений.

Князь шагнул ближе. Сегодня в его лице было меньше ледяной язвительности и больше усталой злости человека, которого задевают не только чужие удары, но и необходимость терпеть их на виду у тех, кто и без того жадно следит за каждым его движением.

— Если вы ещё раз решите держать при себе подобную улику до удобного случая, — сказал он, — я сочту это не осторожностью, а дуростью.

— Приму к сведению.

— И перестаньте отвечать мне так, будто мы спорим о месте свитков на полке.

— Было бы легче, если бы мы спорили именно о свитках.

Тень чего-то очень похожего на мрачную усмешку тронула угол его рта и тут же исчезла.

— Ловушка ударила и по вам, — произнёс он уже тише. — В следующий раз, когда почувствуете такой отклик, не пытайтесь удержать его одной упрямой волей. Это делает вспышку только больнее.