Лилия Фрея – Шёлк может ранить (страница 3)

– Нет.

– Она обещала зайти, – мама сказала это, как будто Клара – часть мебели, забытая, но необходимая.

– Может, зайдёт позже.

Мама кивнула, закурила снова – третья сигарета, рука дрожала, но она делала вид, что всё нормально. Я смотрела на её пальцы – крупные, сильные, но сейчас они казались слабыми, уставшими.

Пьер встал, взял книгу, ушёл, не прощаясь. Я слышала, как хлопнула дверь, потом – тишина, ещё более плотная.

Мама смотрела на меня, потом в окно, потом снова на меня. Я понимала, что она хотела что-то сказать, но не могла. Я тоже хотела, но не знала, с чего начать. Мы сидели, смотрели друг на друга, потом на пустые тарелки, потом на часы.

– Вера, – сказала мама тихо, – тебе надо поесть.

– Я не голодна.

– Ты всегда так говоришь.

– Я правда не голодна.

– Ты слишком много работаешь.

Я молчала, не хотела спорить, не хотела объяснять. Молчание стало тяжёлым, давящим.

– Пьер замкнулся, – сказала мама вдруг.

– Я знаю.

– Ты поговори с ним.

– Он не слушает.

– Ты попробуй.

Я кивнула, не уверена, что попробую. Мама смотрела на фотографии на стене, на часы, на пятно на скатерти.

– Папа бы нашёл слова, – сказала она.

– Папа умел говорить.

– Да.

Снова тишина. Я чувствовала, как холод пробирается по полу, сквозняк гуляет, как призрак. Я смотрела на окно – за ним только тополь, двор, кошка. Ничего.

Мама вдруг встала, пошла к раковине, включила воду, мыла чашки. Звук воды – как дождь, который никогда не закончится. Я сидела, смотрела на её спину – сутулую, уставшую, но всё ещё сильную.

– Ты встретила Мариетту? – спросила вдруг.

– Нет, а что?

– Она обещала принести хлеб.

– Я куплю завтра.

– Хорошо.

Мама выключила воду, поставила чашки на полку, закурила снова – четвёртая сигарета, я считала, чтобы не думать о другом.

– Вера, – сказала она, – ты помнишь, как мы ездили в Версаль?

– Да.

– Тогда была такая хорошая погода.

– Тогда всё было иначе.

– Да.

Молчали. Я смотрела на доску, на царапины, на пятно на скатерти, на часы. Казалось, что время остановилось, но всё равно шло.

Мама села за стол, смотрела на меня, потом в окно. Я тоже. За окном – ничего. Тополь, двор, кошка. Только мы, только тишина.

Глава 3

Поздний вечер. Не ночь, ещё не то время, когда город за окнами окончательно сдаёт себя тьме, а я – себе. Комната наполнилась вязким полумраком: свет фонаря на улице пробирался сквозь занавеску, оставлял кривую полосу на ковре, будто кто-то неаккуратно провёл кистью по холсту. Я сидела на кровати, закутавшись в старый плед с выцветшими цветами – розы, ромашки, какие-то неопознанные бутоны, всё это когда-то было ярко, теперь выцвело, как мои детские страхи. Плед пах прошлым: пылью, шерстью, чуть-чуть мятой, иногда мне казалось – даже папой, если долго вдыхать и закрыть глаза.

На столе – россыпь ниток, тетрадь с выкройками, стакан воды со слабым отражением ночника. Вода покачивалась, когда я двигала рукой – будто внутри тоже кто-то боролся с волнением. Я долго не решалась открыть письмо. Оно лежало между страниц тетради, жёлтая бумага, потёртые углы, чернила местами скучали по бумаге, размазались, как слёзы. Вечер тянулся, я медлила, будто могла оттянуть неизбежное – не открывать, не читать, не вспоминать.

Я слышала из кухни, как мать уронила ложку – глухой звук, потом её шаги, потом снова тишина. Пьер, кажется, ушёл в свою комнату, дверь закрылась, за ней – другой мир, в котором тоже не хватало слов. Я ловила себя на мысли: если бы сейчас заглянула Анна Кузнецова, она бы сказала: «Вера, нельзя держать в себе – письма надо читать сразу». Но я не Анна, я не умею сразу.

В комнате пахло бумагой, нитками, чуть-чуть – водой, как будто в ней растворилось всё, что я не решалась произнести. Я взяла письмо, ощутила его вес – лёгкий, почти ничего, но внутри он был тяжёл, как камень, который не сдвинуть.

Первое движение – осторожное, будто боялась порвать бумагу. Дрожь в пальцах, ногти короткие, но всё равно цеплялись за край конверта. Свет ночника – тёплый, желтоватый, он не освещал, а скорее согревал. В голове – мысли скакали, как дети во дворе: «А вдруг там что-то важное? А если я не готова? Почему он написал именно мне, а не маме?»

Я аккуратно раскрыла письмо, разглядела неровные строки – отец всегда писал так, будто спешил жить, будто слова могли убежать. Чернила – синие, местами размазаны, знакомый почерк, который я училась копировать в детстве, чтобы писать маме записки от его имени. Я улыбнулась – слёзы уже стояли в глазах, где-то между радостью и болью.

Приветствие – простое, домашнее: «Здравствуй, Верочка». Я читала вслух, шёпотом, чтобы комната не испугалась чужого голоса.

«У нас у моря всё по-старому, погода ветреная, в мастерской работа идёт медленно. Я устаю быстро, но стараюсь не показывать. Соседка принесла пирог, говорит, что скоро будут яблоки. Как ты?»

Я улыбнулась – голос его звучал, как будто он рядом, сидит на краю кровати, поправляет мне волосы, как в детстве. Я помнила – он всегда замечал, если я забывала заплести косу, мог аккуратно завязать ленточку, не рассыпая ни одного прядка.

Письмо продолжалось – медленно, будто дыхание.

«Ты стала взрослой, Верочка, я это чувствую. Мне иногда кажется, что я пропустил что-то важное – твои шаги, твои первые слова, твой первый страх. Но я вижу тебя в каждом твоём платье для куклы, в выкройках, которые ты рисуешь на уголке газеты. Ты умеешь делать красивое из простого – это редкое качество.»

Я улыбалась сквозь слёзы – он всегда замечал то, что другие не видели. Помнила, как однажды пришла к нему с куклой, платье было кривым, нитки торчали, а он сказал: «Это лучшее, что я видел – потому что ты делала это сама».

В комнате стало теплее, как будто ночью пришёл май. Я обняла плед крепче, пальцы дрожали, слёзы текли по щекам, но это было не горе, скорее – благодарность.

Последние строки – будто предупреждение, но не пугающее, а поддерживающее.

«Если что-то случится – знай, ты сильнее, чем думаешь. Я горжусь тобой, Верочка. Не забывай: всё, что ты делаешь – важно, даже если никто этого не видит. Если тебе будет трудно, просто вспомни, как мы гуляли у моря и собирали камушки. Я всегда с тобой.»

Я отложила письмо, держала ладонь на груди – там, где сердце стучало неровно, то быстро, то медленно. В голове – не слова, а голос. Тёплый, уставший, родной. Я пыталась вспомнить его лицо, но память подсовывала только детали: светлые волосы, добрый взгляд, руки, пахнущие деревом и табаком.

Я выключила свет – щелчок выключателя глухой, короткий, комната погрузилась в темноту, но свет фонаря всё ещё пробирался сквозь занавеску. Я лежала, не закрывая глаз – смотрела в потолок, считала неровности, как в детстве, когда боялась темноты. Теперь я боялась пустоты – той, что внутри, между словами, между вздохами.

Тетрадь с выкройками лежала открытой, на полях – мои каракули, заметки о новых фасонах, иногда – просто мысли, записанные в спешке. Я читала одну: «Сегодня мадам Шанталь сказала, что я слишком тороплюсь. Почему мне всегда хочется быстрее?» Не знала, ответа не было.

Стакан воды на столе – прозрачный, холодный, в нём отражался кусочек ночника, кусочек письма. Я взяла стакан, сделала глоток – вода горчила, может, потому что я устала, может, потому что в ней растворились слёзы.

В комнате было тихо, только где-то на улице скрипел фонарь – ветер тронул его, звук похож на вздох. Я вспоминала, как в детстве боялась ветра, казалось, он может унести меня, если открыть окно. Теперь мне хотелось, чтобы он забрал хоть часть тревоги.

Я положила письмо рядом с подушкой, тронула его краем ладони, будто могла передать тепло – надеялась, он почувствует, где бы ни был. На пледе – остатки ниток, розовая, зелёная, белая, я перебирала их, как чётки, вспоминала каждую историю, связанную с ними. Вот эта – для платья, которое я так и не закончила; вот эта – для куколки, которую подарила Пьеру; вот эта – осталась от маминого халата.

Плед тёплый, мягкий, но не спасал от пустоты. Я думала: если бы сейчас пришла Жюстин, она бы сказала: «Вера, надо идти гулять, хватит сидеть в комнате!» Но я не хотела никого видеть, не хотела говорить, даже самой себе.

В комнате становилось темнее, фонарь на улице гас, оставался только слабое свечение от экрана телефона – я не брала его в руки, пусть молчит. Я слышала, как за стеной в другой комнате мама ворочалась, вздыхала, потом стихали шаги. Пьер, наверное, всё ещё читал, или просто смотрел в потолок, как и я.

Я закрыла глаза, но не спала. В голове – голос отца, не слова, а интонация, чуть хриплая, усталая, но всегда ласковая. Я вспоминала, как он учил меня вязать узелки – «Не бойся, если запутаешься, всегда можно распустить и начать заново». Я улыбалась в темноте – слёзы уже высохли, осталась только тёплая дорожка на щеке.

Плед пах домом, прошлым, надеждой, которая давно протёрлась, как эти цветы. Я думала: если бы сейчас кто-то постучал, я бы не ответила – не потому что боялась, а потому что нет сил.

В комнате становилось совсем тихо, только иногда было слышно, как вода капала в раковине на кухне – мама не докрутила кран, я забыла напомнить. Звук капли – как отсчёт времени, как часы, которые никто не заводил.

Я думала о завтра: мастерская, выкройки, мадам Шанталь, Лили, Клара с её записками, мама – усталая, молчаливая, Пьер – замкнутый, далёкий. Всё повторится, как вчера, как месяц назад, как год назад. Я смотрела на письмо – оно чуть светилось в темноте, будто хранило в себе кусочек света.