Лилия Фрея – Шёлк может ранить (страница 2)

– Томас всегда был франтом, – говорила мама. – А пироги у Мариетты хорошие, только тесто иногда тяжеловато.

– Я люблю её яблочные, – вздохнула Лили. – Как в детстве.

– В детстве всё казалось вкуснее, – заметила я, машинально прокручивая пуговицу в руках.

Мадам Шанталь вернулась, взгляд у неё был строгий, но в глазах появилось тепло.

– Вера, попробуй вырезать деталь из этой ткани, – она протянула мне ножницы с гравировкой. – Не бойся, если ошибёшься.

Я взяла ножницы, ощутила их вес – старые, тяжёлые, удобные. Лезвия блестели, на ручке – буква «Ш», как будто это ключ к тайне мастерства. Я резала ткань, пальцы дрожали, но движение было точным. Мама наблюдала, губы сжаты, взгляд напряжённый.

– Хорошо, – тихо сказала мадам Шанталь. – Остальное доделаем вместе.

– Merci, – я улыбнулась, но внутри всё сжималось. В мастерской стало теплее, хотя сквозняк всё так же гулял под потолком.

В углу корзина с обрезками ткани – разноцветные, как конфеты, я иногда брала их домой, чтобы делать маленькие игрушки для соседских детей. Вчера Анна Кузнецова просила для внука – «пусть играет, учится шить». Я думала, что шитьё – это способ выжить, способ не сойти с ума.

Было слышно, как за стеной варили кофе – запах проникал сквозь щели, смешивался с ароматом хлопка и лавандового крема. Я ловила себя на мысли, что хотела кофе, но не решалась попросить.

В мастерской появился Пьер – мой брат, молчаливый, сутулый, с блокнотом под мышкой. Он кивнул мне, глаза у него были усталые, но в них было что-то живое, настоящее.

– Привет, – сказал он тихо, смотрел на маму.

– Ты опять не завтракал? – мама ворчала, но голос был мягче.

– Не хотелось, – Пьер смотрел на манекен, будто искал что-то.

– Ты рисуешь? – спросила я.

– Да, – он показал мне набросок – платье, странное, асимметричное, но интересное. Я улыбнулась.

– Надо бы попробовать сшить, – сказала я.

– Если мадам разрешит, – Пьер пожал плечами.

Мадам Шанталь посмотрела на нас, чуть улыбнулась:

– Вдохновение приходит к тем, кто работает.

Я кивнула. В мастерской снова наступила тишина, но она уже была другая – чуть мягче, чуть теплее.

С улицы доносился смех, девочка снова кружилась в платье, солнечный луч отражался в её волосах. Я ловила себя на том, что хотела выйти, побежать за ней, забыть про выкройки, про цены на хлопок, про усталость мамы.

Но я осталась – резала ткань, слушала скрип стула, ловила запах кофе. Мадам Шанталь поправляла мою руку, я снова кивала, пальцы дрожали, но я не сдавалась.

В мастерской всё оставалось по-прежнему – свет, пыль, тени, запахи, голоса. Но внутри меня что-то менялось, и я не знала, к чему это приведёт.

Глава 2

Дверь в кухню открылась с привычным, немного обиженным скрипом – будто сама квартира не одобряла моё возвращение, требовала объяснений за каждую задержку. Я стянула пальто, повесила на крючок – он качнулся, выдал трещину в стене, в которой уже поселилась паутина. Тишина встретила меня у порога: плотная, вязкая, как картофельное пюре, которое мама варила, когда не хотела говорить о важных вещах.

В кухне пахло варёной картошкой, горьким чаем, сыростью, старым деревом и чем-то ещё – воспоминаниями, не выветрившимися за все эти годы. Стены были покрыты потрескавшейся краской, пожелтевшей плиткой, кое-где выступала ржавчина, как веснушки на старом лице. Свет из окна был серым, ленивым, выдавливался сквозь мутное стекло, а лампа над столом только подчёркивала полумрак, не способная разогнать его полностью.

Мама стояла у стола, резала хлеб – жёстко, решительно, будто боролась с кем-то невидимым. Она не поднимала глаз, и я знала, что этот взгляд – сжатый, усталый, тяжёлый, как её руки, которые могли одним движением зашить любую рану, но не свои собственные. Пятно от вина на скатерти расползлось, как карта прошлых ошибок: не отстиралось, не забылось, не отпустило.

Пьер сидел за столом, уткнувшись в книгу, но не читал – я видела, что взгляд его скользил по страницам, не задерживаясь ни на одном слове. Он сутулился, длинные пальцы перебирали края обложки, словно искали выход. Иногда он кашлял, тихо, почти жалобно, но мама не реагировала, не спрашивала, не заботилась. Я ловила себя на мысли, что сама не хотела вмешиваться – молчание стало привычным, как холод на этой кухне.

Я открыла крышку кастрюли – суп из вчерашней картошки, густой, мутный, с запахом, который не вызывал аппетита. Я разлила по тарелкам молча, чувствовала, как ложка стукала о край – звук слишком громкий, будто нарушала какой-то внутренний запрет. На полу потертый линолеум, в углу корзина с бельём, которое никто не разбирал уже третий день. Всё здесь говорило о времени, которое остановилось, но не перестало давить.

Стрелка часов перескочила на новую цифру – хруст, будто зуб ломается о косточку; эти часы с золотым ободком никто не заводил, но они всё равно шли, как будто наперекор логике. Капала вода из крана, капли стучали, как шаги по коридору, где когда-то бегала я, смеясь и требуя ещё одну порцию пирога.

Мама спросила, не глядя:

– Ты допоздна сегодня?

Я не ответила, не потому что не хотела, а потому что не знала, как начать. Пауза – плотная, вязкая. Пьер кашлял снова, мама не реагировала. Я вспоминала, как раньше было шумно: смех, голос папы, запах пирогов, которые перегорели, потому что я отвлекла маму вопросами о жизни. Теперь всё было другое – звуки тусклее, запахи горче, слова короче.

Я смотрела на скатерть – пятно всё то же, как примета, как знак, что ничего не меняется. Мама закурила у окна, жест упрямства, сигарета в её пальцах – как остриё иглы, готовое уколоть любого, кто приблизится. Я ощущала запах табака, он смешивался с картошкой и чаем, становился частью атмосферы, которую мне не победить.

Обед прошёл в тишине: вилки едва стучали по тарелкам, иногда ложка падала, звук – как выстрел. Я смотрела на Пьера – он ел быстро, не поднимая глаз, не спрашивая ни о чём. Доел и ушёл, не сказав «спасибо», дверь хлопнула – не слишком громко, чтобы не вызвать гнев, но достаточно, чтобы обозначить уход.

Мама смотрела в окно, я тоже. За окном – ничего. Старый тополь, двор, в котором когда-то играли дети, теперь пустой, только мусорный бак и кошка, лениво перебирающаяся через забор. Свет серый, тусклый, похож на старую плёнку, которую забыли проявить.

Я вспоминала, как раньше мы сидели за этим столом, обсуждали всё подряд: цену хлеба, погоду, школьные новости. Тогда казалось, что каждое слово – мостик, связь, шанс пробраться к сердцу друг друга. Теперь слова – пустые, не живые, не нужные.

– Хлеб опять подорожал, – мама сказала тихо, не смотря на меня.

– Ага, – я ответила машинально, не чувствуя интереса.

– В магазине очередь была, – продолжила она, будто разговаривала сама с собой.

– Пьер опять не поел? – спросила я, чтобы заполнить паузу.

– Поел. Видишь, ушёл, – она пожала плечами, втянулась в себя, как улитка в раковину.

Капля супа упала на скатерть – я вытерла, пятно растеклось, стало частью старого, неизменного рисунка. Мама закурила снова – вторая сигарета за обед, жест отчаяния, но никто не комментировал.

Я вспоминала, как однажды папа принёс корзину с яблоками, ставил на подоконник, чтобы они наливались солнцем. Я бегала вокруг, смеялась, мама ругалась, но потом смеялась вместе со мной. Теперь яблок не было, смеха не было, только картошка и горький чай.

Я смотрела на деревянную доску – глубокие царапины, следы ножа, следы времени. На стенах фотографии семьи – пожелтевшие, лица размыты, но я помнила каждую улыбку, каждый взгляд. Часы с потрескавшимся стеклом отсчитывали секунды, как будто каждая – маленькая пытка.

Пьер вернулся, бросил взгляд на меня, потом на маму. В руках у него была новая книга – антиутопия, я узнала по обложке. Он сел, листал страницы, делал вид, что читал, но я видела, как его глаза скользят, не задерживаются. Он кашлял снова, мама не реагировала.

– У тебя контрольная завтра? – спросила я, чтобы хоть как-то пробиться.

– Да, – ответил он, не смотря на меня.

– По французскому?

– Угу.

– Ты готов?

Молчал, закрыл книгу, смотрел в окно. Я понимала, что разговор окончен, не начавшись.

Мама поставила чашку на стол, звук – как финал симфонии, но никто не аплодировал. Она смотрела на меня, потом на часы.

– Ты не поела, – сказала она.

– Не хочу.

– Почему?

– Просто не хочу.

Молчала. Я тоже. Звуки капель из крана, сквозняк по полу, запах табака – всё смешивалось, становилось фоном. Я думала, что если бы кто-то зашёл сейчас, он бы подумал, что здесь никто не живёт, только призраки.

За окном тополь качался, ветка стучала по стеклу. Я вспоминала, как в детстве рисовала на этом стекле пальцем сердечки, мама ругала, но потом стирала сама, чтобы не осталось следов. Теперь никто не рисовал, стекло было грязным, покрытым плёнкой времени.

– Ты была у мадам Шанталь? – спросила мама вдруг.

– Да.

– Как она?

– Как всегда.

– Клара приходила?