Лилия Фенек – Тень жилого комплекса "Сияющий Лотос" (страница 14)

— Я?

— Вы уполномоченный. Должны открыть вы.

Я посмотрела на нефритовую пластинку в одной руке и на рабочий пропуск в другой. Пропуск был пластиковый, с логотипом «Золотого Века», с моей фотографией трёхлетней давности, на которой я смотрела в камеру с выражением человека, которого оторвали от обеда. Не самый торжественный вид у артефакта доступа.

— Одновременно оба? — уточнила я.

— Да. К центру стены. Туда, где была дверь.

Я подошла вплотную. Мох под руками был влажным — сырой март никуда не делся. Я поднесла пропуск к стене левой рукой, амулет — правой, прижала оба одновременно.

Ничего.

Три секунды — ничего.

Пять секунд.

Я мысленно начала перебирать план Б, которого не было.

Потом стена тёплая стала.

Не сразу и не везде — сначала под пропуском, потом под амулетом, потом между ладонями, как будто бетон вспомнил, что когда-то, очень давно, он был землёй и земля была живой. Тепло расходилось от ладоней в стороны — медленными кольцами, как расходится вода от брошенного камня. Мох начал светиться — тем же золотисто-зелёным светом, которым ночью светились тополя в Лунной щели.

— Не убирайте руки, — сказал Хань сзади.

Я не убирала.

Стена дрогнула. Не физически — не тряслась и не сдвигалась. Скорее — изменилась в качестве. Как меняется воздух перед грозой: всё то же, но уже другое. Бетон под ладонями перестал быть бетоном в том смысле, в котором бетон — это тупик. Он стал чем-то, что можно пройти.

— Идите, — сказал Хань.

Я шагнула.

Не провалилась, не пролетела, не почувствовала никакого перехода — просто сделала шаг вперёд, и там, где должна была быть твёрдая стена, её не оказалось. Ещё шаг. Ещё. Три шага — и я стояла в вестибюле четвёртой секции двенадцатого корпуса.

Первое, что я отметила: запах. Живой жилой запах — многослойный, как в любом старом доме, где много людей и много лет. Чья-то еда, чьё-то мыло, чуть — краска, чуть — сырость от стен, и под всем — благовония, отчётливые, сандаловые.

Второе: свет. Почти нормальный — дневной, из окон, только чуть иной. Я поняла, в чём дело, через несколько секунд: цвета были смещены. Не сильно, не радикально — просто все немного сдвинуты по спектру. Белый был чуть голубоватым, жёлтый — зеленоватым, тени — синеватыми там, где должны быть серыми. Как смотреть через очень лёгкую цветную плёнку.

Третье: тишина. На долю секунды — абсолютная.

Потом сверху послышались шаги, быстрые, уверенные, знакомые.

Тетушка Чжан появилась на лестнице в полной боевой готовности — в домашнем халате, который у неё почему-то выглядел как форма, с поварёшкой в правой руке (оружие или просто не успела положить — непонятно) и с биноклем на шее.

— Линь Си! — воскликнула она. И потом, через микроскопическую паузу, позволяющую вернуться от чувств к достоинству: — Наконец-то.

— Доброе утро, тетушка Чжан, — сказала я.

— Доброе? — Она спустилась на несколько ступеней, оглядела меня сверху вниз. — Ты не спала опять.

— Спала. Три часа.

— Это не считается.

— Я знаю.

За тетушкой Чжан с лестницы начали спускаться другие — осторожно, по одному, как выходят люди после долгого ожидания в укрытии: с облегчением, но ещё не до конца веря. Пожилой мужчина в вязаной кофте — это, очевидно, был Лао Фу из 309-й, он выглядел бледно, но на ногах. Молодая женщина с ребёнком лет пяти на руках — ребёнок был уже не с температурой, судя по тому, как живо смотрел по сторонам. Несколько человек среднего возраста, пенсионерка с котом, завёрнутым в плед.

Хань вошёл за мной следом — тихо, без объявлений. Тетушка Чжан посмотрела на него с выражением, которое означало: «помню тебя, имею мнение, выскажу позже».

— Все живы? — спросила я.

— Все, — отрапортовала тетушка Чжан. — Лао Фу держится. Маленький Миньминь поел сегодня утром, температура спала. Лю Даган из 118-й выпил-таки воду из крана — я его предупреждала, — но он говорит, что ничего не помнит о вчерашнем дне и вообще очень счастлив. Что с ним?

— Эликсир забвения, — объяснила я. — Пройдёт. Воду из кранов пока не пить — я разберусь с этим.

— Когда мы выйдем? — спросила молодая женщина с ребёнком.

— Скоро. Я сейчас объясню.

Я встала в центре вестибюля — там, где раньше была рецепция, которой никогда не было в этом доме, но сейчас казалось, что должна быть, — и посмотрела на собравшихся. Двенадцать, пятнадцать, восемнадцать человек, подтягивались ещё. Разные лица, разный возраст, одно общее выражение — то самое, которое бывает у людей, когда происходит что-то, выходящее за рамки объяснимого, и они решили отложить объяснения на потом, потому что сейчас важнее практика.

— Хорошо, — сказала я. — Вот что вам нужно знать.

Я говорила минут десять. Объясняла коротко, без лишних деталей — про статус «Актив в стадии регуляризации», про договор, про то, что выход будет, но не прямо сейчас. Про то, что нельзя пить воду из кранов, нельзя смотреть за окна слишком долго, нельзя пытаться выйти через стену самостоятельно без меня.

— Почему за окна нельзя? — спросил мужчина в вязаной кофте.

— Там не то, что вы ожидаете увидеть, — сказала я.

— А что там?

Я помолчала секунду.

— Облака, — сказала я честно. — Много облаков. До горизонта.

Пауза.

— Как в самолёте? — уточнил ребёнок с интересом.

— Примерно, — согласилась я.

— Классно, — решил ребёнок.

— Маленький Миньминь, — немедленно сказала тетушка Чжан, — ты поел?

— Поел.

— Тогда марш делать уроки.

Ребёнок исчез на лестнице с видом человека, у которого есть более важные планы, чем уроки, но с тетушкой Чжан спорить бессмысленно.

Я подождала, пока жильцы начнут расходиться по квартирам — нехотя, переговариваясь вполголоса, — и повернулась к Ханю.

— Квартира 402, — сказала я.

— Да.

— Идём сейчас?

— Лучше сейчас, — согласился он. — Пока ещё утро. Он открывает дверь утром охотнее.

— Вы его знаете?

— Знаю, что он существует. Это немного разные вещи.

Тетушка Чжан, которая, разумеется, никуда не ушла и стояла в двух метрах с видом человека, занятого своими делами, негромко сказала:

— Линь Си. — Я обернулась. — Фикус. Второй подоконник слева в моей гостиной. Ключ под ковриком.

— Полью, — пообещала я. — Обязательно.

Она кивнула — коротко, с той особенной краткостью, которая у неё означала «доверяю».

Четвёртый этаж. Квартира 402 — в конце коридора, последняя дверь справа. Дерматиновая обивка, вытертая в середине, где рука берётся за ручку, — а значит, дверь открывали много раз, долго. Металлический номер: «402», одна цифра чуть погнута.

Запах здесь был сильнее. Сандал, тлеющий уголь, старая бумага — и ещё что-то, что я научилась узнавать за эти два дня: запах старого, очень старого присутствия.