Лилит Рокс – Ордефлейк: Выбор Двух Роз ТОМ-I (страница 12)

Потом он резко оборвал разговор, швырнул телефон на кровать и… внезапно замолк. Его взгляд, полный внутренней бури, медленно поднялся и уперся прямо в её тёмное окно. Он не мог её видеть в темноте её комнаты, но стоял так, будто чувствовал её присутствие, будто знал, что она там, наблюдает. Его янтарные глаза в свете его же комнаты горели странным, смешанным огнём: болью, предупреждением и чем-то голодным, тоскующим.

Елена сглотнула комок страха. Её учитель. Её сосед. Он жил в двадцати метрах от неё, и эта дистанция теперь казалась опасной, зловещей проклятием. Она дернула шнур, и тяжёлая портьера с грохотом защёлкнулась, отрезав этот невыносимый вид. Сердце колотилось где-то в горле. Гранада, казалось, сжалась вокруг неё в тесную, душную клетку.

Она повалилась на кровать, но сон не шёл. Перед глазами стояли картинки: почти-поцелуй Юрия, ледяные пальцы Карла на её руке, его шёпот: «Просто Карл…», и теперь этот взгляд из окна пронзительный, требующий, полный нечеловеческой тоски. Он был повсюду. В школе. Напротив её окна. В её мыслях.

Засыпая под утро в нервном изнеможении, её последним осознанным ощущением был глухой звук двигателя, стихший где-то совсем рядом, за стеной её дома.

Глава 5. «Исповедь тифлинга»

Её разбудило солнце, бившее в лицо сквозь незакрытую щель в шторах. Сознание вернулось медленно, а с ним – тяжёлый груз вчерашних открытий. Она лежала, не двигаясь, прислушиваясь к утренней тишине своего нового дома. И сквозь эту тишину пробился звук негромкий, ритмичный, металлический. Скребущий, шипящий звук заточки.

Он доносился со двора. Не с её двора. Соседнего.

Елена подкралась к окну и осторожно раздвинула шторы на сантиметр. Во дворе дома миссис Болтон, на каменной ступеньке крыльца, сидел Карл. На нём были простые рабочие брюки и старая серая футболка, запачканная чем-то тёмным. В его руках был длинный, изящный садовый секатор, и он методично, с сосредоточенным видом хирурга, затачивал его лезвие о точильный брусок. Каждое движение было точным, выверенным. Солнце играло на стальном лезвии и на его белых, заправленных за уши волосах. Он выглядел абсолютно обыденно и от этого ещё более пугающе. Это был тот же человек, что вчера отчаянно жестикулировал у окна. Тот же, чьи пальцы были ледяными. Тот же, что смотрел на неё в классе с немым обожанием.

И тут, будто почувствовав её взгляд, он поднял голову. Не резко. Медленно. И его янтарные глаза, прищуренные от утреннего солнца, нашли её в щели между шторами. Он не улыбнулся. Не кивнул. Он просто смотрел. И в этом взгляде не было ни смущения, ни удивления. Было тихое, почти грустное понимание – да, я здесь. Я твой сосед. И ты это знаешь.

Елена снова отпрянула, прижавшись спиной к стене. Звук заточки прекратился. Воцарилась тишина, ещё более зловещая.

Её спас от дальнейших размышлений голос матери снизу:

– Елена, вставай! Через полчаса едем в собор!

Елена, чувствуя тяжёлое предчувствие, с трудом выбрала одежду, простой белый льняной сарафан до пола, который делал её похожей на призрак.

Переступив порог собора, Елену обдало не прохладой, а тяжёлым, спёртым теплом, словно внутри дышал огромный, спящий зверь. Воздух был густым, сладковато-приторным от ладана, смешанным с запахом воска, старого дерева и чего-то ещё едва уловимого, затхлого, как в плохо проветриваемом склепе. Неяркий свет, пробивавшийся через витражные окна, окрашивал всё в тревожные багровые и синие тона, а не в золото, как в обычных церквях.

Звук был особым не просто молитвы, а низкий, гулкий гомон, похожий на рой пчёл. Казалось, сами древние каменные стены вторили словам пастыря, усиливая их и делая неотразимыми. Елена с мамой пробрались на свободную скамью позади высокого мужчины в чёрном плаще. Сидеть было неудобно, дерево под ногами скрипело при малейшем движении.

И тогда на кафедру поднялся пастырь Дэвид. Его появление не сопровождалось ни музыкой, ни торжественным шествием. Он просто возник там, будто материализовался из тени. Его чёрный китель был лишён каких-либо украшений, он сидел на нём слишком идеально, как вторая кожа, подчёркивая худощавую, аскетичную фигуру. Каштановые волосы, уложенные с безупречной геометрической точностью, казались неестественно неподвижными. Но больше всего пугало лицо.

Его черты были правильными, даже красивыми, но лишёнными жизни, как у античной статуи. А глаза… Карие, глубоко посаженные глаза медленно, с нечеловеческим спокойствием обводили зал. В них не было ни доброты пастыря, ни огня проповедника. Был холодный, аналитический расчёт, как у учёного, рассматривающего подопытных в лаборатории. И в них полностью отсутствовала та самая «искра» – отражение души, эмпатии, простого человеческого тепла.

Когда он заговорил, его голос оказался совершенным инструментом. Он был негромким, ровным, бархатно-глубоким, и каждое слово, казалось, не просто доносилось до ушей, а внедрялось прямо в сознание, обходя защиту разума. Он говорил о покое, но его покой напоминал вечный сон. Он призывал к смирению, но в его трактовке это было полное отречение от воли. Он говорил о доверии высшей силе, и под его гипнотическим напором эта сила ассоциировалась только с ним, с его волей, с этим каменным залом.

Елена чувствовала, как её сознание начинает сопротивляться. Чем дольше она смотрела на него, тем сильнее в её солнечном сплетении сжимался холодный, липкий ком страха. Это был не рациональный страх, а древний, животный инстинкт – инстинкт жертвы, почуявшей взгляд хищника. И ей начало казаться, что этот взгляд постоянно возвращается к ней. Не скользит мимо, а именно цепляется. Он ощупывал её взглядом, изучал каждую деталь, будто пытался прочитать что-то за её глазами, будто видел в ней не испуганную девочку, а интересный аномальный объект, не вписывающийся в его безупречную картину мира.

Она попыталась найти поддержку вокруг. И застыла в ужасе. Люди в зале сидели абсолютно неподвижно. Их лица были обращены к кафедре с одинаковыми, застывшими полуулыбками, глаза широко раскрыты, но взгляд был пустым, направленным куда-то внутрь себя. Они не перешёптывались, не кашляли, не ёрзали. Они были поглощены, растворены в этом голосе, как будто их индивидуальность стиралась, превращаясь в часть единого, послушного организма.

И самое страшное ждало её рядом. Она осторожно повернула голову к матери. Надин Гурелла, её всегда весёлая, прагматичная, немного циничная мама, сидела с выражением безоговорочного, почти экстатического обожания на лице. Её губы были слегка приоткрыты, глаза сияли стеклянным блеском, полным слепого доверия. Она не замечала дочь, не замечала ничего вокруг. Она была полностью захвачена, заворожена. И в этой потере самой себя, в этом добровольном отказе от критического мышления Елена увидела нечто куда более страшное, чем открытая угроза. Она увидела тихое, методичное зомбирование. Собор был не местом молитвы, а лабораторией по обработке сознания, а пастырь Дэвид – её бездушным, блестящим оператором. И она, похоже, была единственной, кто ещё сохранял способность чувствовать этот леденящий ужас.

Тихий шёпот «Мама?» был похож на крик в гробовой тишине зала. Елена сама вздрогнула от звука собственного голоса, такого хрупкого и чужеродного в этой густой, пропитанной гипнозом атмосфере.

Надин Гурелла даже не повернула голову. Её губы, всё ещё растянутые в той же блаженной полуулыбке, лишь едва сомкнулись, чтобы издать короткое, резкое «Тссс!». Это был не привычный материнский шик, а механический, почти шипящий звук, полный раздражения на помеху. Её глаза, пустые и сияющие, были прикованы к фигуре на кафедре, будто связаны с ним невидимыми нитями. В этом жесте не было узнаваемой мамы – было существо, полностью поглощённое чужим влиянием.

Елене стало физически дурно. Воздух, густой от ладана, будто превратился в сироп, которым невозможно дышать. Каждая секунда растягивалась в мучительную вечность. Когда пастырь наконец произнёс последнее «аминь», и зал замер в ожидании его ухода, Елена взорвалась с места. Её движение было настолько резким, что деревянная скамья громко скрипнула, нарушая церемониальную тишину. На неё обернулись несколько пар пустых глаз, но она уже не обращала внимания.

Она почти бежала по проходу, чувствуя, как тяжёлый, сладкий воздух сменяется на подходе к дверям струйкой прохлады. Вырвавшись наружу, она прислонилась к грубой каменной стене собора, жадно глотая свежий, почти колючий от холода воздух, как утопающий. Солнце светило ярко, но внутри всё ещё дрожал холод.

Через несколько минут вышла мама. Её походка была непривычно плавной, а лицо всё так же светилось странным, внутренним сиянием, будто она приняла сильнодействующее лекарство.

– Дорогая, – её голос звучал неестественно мелодично, – нужно подойти, поздороваться с пастырем. Он так ждёт новых лиц в нашей общине.

Елена взглянула на протянутую руку с ключами. Вместо того чтобы взять их, она резко выхватила связку из материнских пальцев.

– Я подожду в машине, – бросила она отрывисто, не в силах больше сдерживать дрожь, и, не дожидаясь ответа, почти побежала к стоянке.

Салон машины пахло привычно кожей и освежителем. Это был её островок нормальности. Она уткнулась в книгу, но буквы прыгали перед глазами, складываясь в лицо пастыря Дэвида с его бездонными, холодными глазами.